В мансарде у самых небес,Где с крыши в глухое окошкоКосится бездомная кошка,Где кровля свергает отвес, — Жил беженец, русский ботаник, Идейный аскет,По облику – вяземский пряник,По прошлому – левый кадет.Направо стоял рундучокСо старым гербарием в дырках,Налево, на двух растопырках,Уютно лежал тюфячок. Зимою в Париже прохладно, Но все ж в уголкеПристроился прочно и ладноЭмалевый душ на крючке.Вставал он, как зяблик, легко,Брал душ и, румяный от стужи,Подмахивал веничком лужи,На лестнице пил молоко И мчался одним перегоном На съемку в Сен-КлуИграть скрипача под вагономИ лорда на светском балу.К пяти подымался к себе,Закат разливался так вяло…Но бодрое солнце играло,И голубь сидел на трубе… Поест, к фисгармонии сядет И детским альтомЗатянет о рейнской наяде,Сидящей на камне крутом.Не раз появлялся вверхуПират фильмовой и коллега:Нос брюквой, усы печенега,Пальто на стрекозьем меху. Под мышкой крутая гитара, В глазах тишина…Нацедит в молочник винаИ трубкой затянется яро.Споют украинский дуэт:Ботаник мечтательно стонет,Пират, спотыкаясь, трезвонитИ басом октавит в жилет… А прачка за тонкой стеною Мелодии в ладКачает прической льняноюИ штопает кротко халат.Потом, разумеется, спор, —Корявый, кривой, бесполезный:«Европа – мещанка над бездной!»«А Азия – мутный костер!..» Пират, покраснев от досады, Угрюмо рычит,Что дети – единственный щит,Что взрослые – тухлые гады…Ползет холодок по ногам.Блеснула звезда над домами…Спор рвется крутыми скачкамиК грядущим слепым берегам. Француженке-прачке неясно: Орут и орут!Жизнь мчится, мгновенье прекрасно,В бистро и тепло, и уют…Хотя б пригласили в кино!..Но им, чудакам, не в догадку.Пират надевает перчаткуИ в черное смотрит окно. Двенадцать. Ночь глубже и строже, И гостя уж нет.Бесшумно на зыбкое ложеЛожится ботаник-аскет.За тонкой холодной стенойЛежит одинокая прачка.Ворчит в коридоре собачка,И ветер гудит ледяной. Прислушалась… Что там с соседом? Проснулся, вскочил…Свою фисгармонию пледомНакрыть он забыл.1928<p>Русская лавочка</p>
