Что-то мощное дрогнуло, словно скала от землетрясения. И закипела Картли, зашумел майдан…
Еще накануне как будто было мирно. Хотя не очень весело, но стучали молотки в амкарских рядах медников-ковачей, проворно бегали иглы в пальцах портных, резали ножи дубленую кожу, шлифовальные камни отделывали украшения в Серебряных рядах. И вдруг куда-то скрылись уста-баши, а когда вернулись, велели амкарам тихо собраться по цехам… а у входов выставить стражу из подмастерьев, чтобы не проникли кахетинцы и не испортили бы важное дело. Таинственно приглушая голос, уста-баши объявил, что Моурави велел товары спрятать, вывезти в Гурию или Имерети. Уже послал Моурави посланцев просить царя Имеретинского принять под свое покровительство семьи купцов и амкаров… Товары надо тоже туда вывозить, имущество тоже. Но Вардан запретил вести об этом громкий разговор. Моурави победить собирается, а не сдавать Картли врагу; на всякий случай велел так поступать – вдруг князья изменят. Уже раз было такое… Вдруг царь прикажет сырье и изделия Кахети передать…
И внешне все оставалось по-прежнему, но по дорогам тихо скрипели арбы, нагруженные домашними вещами, тихо шли караваны с товарами майдана, тихо уезжали семьи. Впрочем, ни один амкар, ни один купец не покинул Тбилиси.
В Оружейном ряду шла торопливая работа, ковали оружие. Кипела работа и в других цехах. Особенно много нужно было подков, цаг, поводьев, стремян, переметных сумок, кожаных провощенных стаканов и всего, что нужно дружинникам, собирающимся долго воевать. Этот гул обманул опытных князей: значит, далека опасность, если майдан кипит.
А Саакадзе, не слезая с коня, мчался на север, юг, восток, запад, наблюдая, как выполняют его приказ картлийцы.
Особенно шумно было на рубежах, где каменщики возводили новые укрепления, а дружинники укрепляли засады. Народ Картли ждал врага.
Ночь растаяла в желто-бурых завесах еще не остывшей пыли. Сквозь решетку просачивалась голубовато-желтая муть. Потрясения последних недель надолго изгнали сон из башни Гулаби. Да и в каждом шорохе чудился или взвизг кривого ножа, или шипение смолы, или свист стрелы, отскочившей от решетки.
Застойная тишина до краев наполнила мрачную башню, но отзвук прощальной песни мествире все еще отзывался в душе Луарсаба.
– О господи! – шептал Луарсаб, судорожно сжимая железные прутья. – Еще жива песня, но и ее готовятся пронзить копьем враги Картли.
«Опасно лекаря звать, могут, в угоду Баиндуру, вместо целебных капель яд подсунуть», – содрогался Баака, неслышно приближаясь к черным полукруглым дверям, за которыми страдал царь Картли Луарсаб Второй. «Неизбежно мне послать Датико к ханум Мзехе, пусть аллах поможет ей приготовить из трав целебное питье, ибо не иначе как страшный стук сердца царя лишает меня необходимого сна», – размышлял Керим, смазывая ханжал зеленым соком. Стараясь держаться в тени, Керим осторожно направился к башне.
Когда час спустя Датико подошел к крепостной калитке, Керим о чем-то жарко спорил с Силахом. Не обращая внимания на Датико, как бы в пылу спора, Керим загородил выход из калитки.
Датико трижды просил ага Керима чуть подвинуться, ибо он, Датико, спешит – кончился для кальяна табак, а базар вот-вот закроется. Наконец Керим соблаговолил услышать просьбу Датико, пропустил его на улицу, снова облокотился о косяк калитки и, словно не замечая, что и Силах хотел выйти из крепости, продолжал интересный спор: куда так быстро исчезли купцы веселого товара…
Как обычно, петляя, Датико обошел несколько глинобитных заборов и почти бегом устремился к домику Тэкле. Он испытывал муку от мысли, что царь может заболеть, ибо, полный тревоги, не знает, что произошло. Ведь, не случись чудо, прекрасная Тэкле, да и сам царь очутились бы на краю пропасти.
Все произошло как во сне. Сопровождаемая Папуна, переодетым садовником, взволнованно шла Тэкле к мрачной башне. Вдруг Папуна увидел скачущего полонбаши, который, поравнявшись с ними, спрыгнул с коня на всем скаку и вскинул плетку. Тут по воле черной судьбы Тэкле, испугавшись за Папуна, споткнулась о камень.
Полонбаши, как пригвожденный, уставился на неосторожно высунутую ручку. Но не это потрясло Папуна. Из соседней улицы вышел подлинный садовник со своею женой, а на ней, как и на Тэкле, зеленела такая же залатанная чадра и чернели такие же чувяки. Невольно схватившись за скрытый под чохой кинжал, Папуна быстро оглянулся и опешил: полонбаши, размахивая нагайкой, помчался вдоль улицы, вздымая тучи пыли. Видел ли он настоящего садовника? Не приходилось сомневаться в том, что бритоголовый сейчас вернется со стражей. Папуна порывисто схватил Тэкле и, словно преследуемый сворой собак, ринулся домой, даже не заметая следы…
Сон стал печальной явью. Тэкле переоделась нищенкой и поспешила к своему камню, камню страдания и безнадежности.
Желая скрыть главную причину своего столь раннего прихода, Датико прикоснулся губами к подолу старенького платья Тэкле и торопливо проговорил:
