— Ее никто не бросит, — печально покачала головой Джай. — Молодая хатагтай поедет в отдельной телеге, для нее поставят отдельный юрт и женщины останутся с ней, заботясь и выхаживая. Но тебя рядом не будет.
— Почему? Я могу помочь. Я ходила за больными девочками при храме. Я знаю, что делать.
— Ты знаешь, что делать, но никак не уяснишь, что должна. — Сильнее нахмурилась Джай. — Твое имя произносится четвертым из женских имен в этой семье, когда обращаются к духам. Не тебе ходить за больными. Как нет у нас второй Ду Чимэ, так и нет у нас другой Менге Унэг. Так что делай, как должно, Лисица Колючего Ветра. Его гнева мы точно не переживем, если не сумеем спасти вас обеих.
Все это я услышала тогда, когда меня вытолкнули наружу, совершенно не обращая внимания на попытки остаться.
Хан позволил войти в улус только двум десяткам воинов, из низшего ранга, чтобы выяснить, как идут дела, и кто из семей успел откочевать. Те, кто переступил за высокие тотемы, кругом стоящие вокруг поселения, больше не могли вернуться в Орду, пока не будет уверенности, что болезнь не пришла вместе с ними. И пока не станет ясно, что это за болезнь.
Я ждал, усевшись на землю, не в силах произнести ни единого слова. Кивнув, Хар Сум отошел ближе к родственникам, чьи юрты стояли обычно рядом, со мной же остались мои нойоны и Тамгир, окруженный своими людьми. На бледном лице рыжего четче проступили скулы, и иногда мне казалось, что я слышу скрежет зубов, но побратим молчал, так же, как и я, ожидая новостей.
Первые посыльные появились ближе к полудню, остановившись у длинной веревки, растянутой в полусотне шагов от нас. Сложив руки рупором, так чтобы было слышно, мужчины с той стороны начали перечислять семьи, что увели свои юрты подальше от улуса на время болезни.
— Что за напасть? — громко, перекрывая голоса и гул ветра, спросил один из нойонов.
— «Душное поветрие», пока умерших только восемь, среди тех юрт, что я спрашивал, — так же громко отозвался один из посланников.
— Когда началось?
— Вчера.
Воины за моей спиной заворчали, тихо и недовольно переговариваясь. Орда задержалась в пути на один день, остановившись у реки, а болезнь уже сожгла несколько жизней.
Один день.
Прикрыв глаза, я сидел на сухой траве, вдыхая запах дыма, идущего от улуса. В нем присутствовало что-то тошнотворно-сладкое, от чего хотелось вновь окунуться в воды чистой, холодной реки.
— Семьи илбэчина Эрегета и его побратима Тамгира откочевали на дальние склоны Пустого холма! —Голос моего посыльного заставил распахнуть глаза. Он стоял за перегородкой, отделяющей Орду и улус, ожидая моего решения.
— Брат? — Тамгир нетерпеливо переминался с ноги на ногу, а я только махнул рукой, прося подождать. Нужно было дозволение хана. Властелин степей — мудрый правитель, и прекрасно понимает, что если позади болезнь и опасность, Орда Чоно не пойдет воевать. Иначе можно вернутся на пепелище.
После стольких дней пути, кони неслись совсем не с той прытью, на которую были способны. До Пустого холма было не очень далеко, тем более, если кочевать с не разобранным юртом матери. Хан без вопросов выслушал мою просьбу, кивнув и позволительно махнув рукой, отвернулся.
Мои нойоны и люди Тамгира, волнуясь за своих близких, молча неслись позади, надеясь, что мать успела увести людей вовремя и болезнь не проникла под войлок юрт. Я же хотел только одного — чтобы зараза оказалась не настолько опасной, как это было лет восемьдесят назад. Тогда чума выкосила половину степей, на многие годы оставив юрты пустыми на половину.
По выжженной солнцем траве, что как первый признак наступающей осени стелилась к земле, тянулся четкий след широких колес и следы множества воловьих ног. Зная, в каком направлении откочевала семья, ошибиться было невозможно.
Стадо паслось в стороне, у самого берега реки. За излучиной, чуть дальше, поднимая пыль, резвились стада, добравшись до свежей зелени. Выше, на небольшом, лишенном растительности холме, покрытом светлым песком, стояли юрты. Центральный, материнский шатер с темным рисунком, и кругами, на довольно большом расстоянии друг от друга, они напоминали грибы, что растут после сильных теплых дождей.
Пришпорив коня, уже с этого расстояния видя свои семейные стяги, я никак не мог рассмотреть, есть ли под ними черная, предупреждающая путников лента. Только когда солнце окрасилось розовым, стремительно темнее на закате, мы достигли границ небольшого поселения. Юрт было не больше тридцати. Больших, средних. Чуть в стороне стояли совсем маленькие шатры, те, что использовались пастухами в непогоду. И вот перед каждым из них, как напоминание о быстротечности человеческой жизни, трепыхались черные ленты.
Краем глаза заметив, что Тамгир отделился от меня, направившись к шатру своей тетки, старшей женщины в семье, я пришпорил коня, проносясь между шатрами. Почти на ходу скатившись с седла, я резко распахнул занавеску, врываясь в юрт матери.
