Оливия пытается взять свой стакан с холодным чаем. Мари с многострадальным видом помогает ей. Судя по всему, Мари отчаялась усадить Оливию на лестничный подъёмник наверх и доставить её в постель. Дама занята, её речь вновь становится бойкой и отчётливой.
— Гей до мозга костей. Десять лет назад к этому относились чуть менее терпимо, но большинство людей на факультете — включая по меньшей мере двоих, позже объявивших себя геями, — принимали его таким, какой он был, с его белыми ботинками, броскими жёлтыми рубашками и беретом. Мы восхищались его блестящим, как у Оскара Уайльда, остроумием, служившим щитом для его природной мягкости. Хорхе был очень добрым человеком. Но одному преподавателю он совсем не нравился. Возможно, даже был ненавистен. Думаю, будь она была главой кафедры вместо Розалин Беркхарт, она бы нашла способ вышвырнуть его за дверь.
— Эмили Харрис?
Оливия одаривает Барбару несвойственной ей кислой натянутой улыбкой.
— И никто другой. Мне кажется, ей не по душе люди с другим цветом кожи, и это одна из причин, почему я переманила тебя к себе, хотя я старше самого Господа Бога. И я
Мари помогает Оливии подняться. Она опирается на трости, но Барбара не уверена, что после долгого сидения Оливия сможет передвигаться без помощи Мари.
— Подумай над эссе, Барбара. Я надеюсь ты будешь одной из пяти счастливчиков, кого попросят его написать.
— Я надену свою думательную шапочку. — Так иногда говорит её подруга Холли.
На полдороге к лестнице Оливия останавливается и оборачивается. Её глаза теперь не кажутся волевыми. Мыслями она опять в прошлом, что этой весной случается всё чаще.
— Я помню собрание кафедры, на котором обсуждалось будущее поэтического семинара, и Хорхе высказался — очень красноречиво — за его сохранение. Помню так, будто это происходило вчера. Как Эмили улыбалась и кивала, мол, «верно сказано, верно сказано», но её
Мари закатывает глаза.
— Как такое можно забыть?
— А что там было? — спрашивает Барбара.
— Оливия… — начинает Мари.
— О, тихо, женщина, это займёт всего минуту, да и история просто изумительная. Каждый год за несколько дней до Рождества Харрисы устраивают вечеринку, Барбара. Понимаешь, такая тра-ди-ция. Ещё со времён потопа. В прошлом году из-за разбушевавшегося ковида колледж не работал, и казалось, что великая традиция прервётся. Но разве Эмили Харрис могла такое допустить?
— Полагаю, нет, — отвечает Барбара.
— Полагаешь правильно. Они устроили вечеринку в «Зум». На которой мы с Мари решили не присутствовать. Но «Зума» для нашей Эмили оказалось недостаточно. Она наняла кучку молодёжи, те разоделись как долбаный Санта и доставляли подарки местным участникам вечеринки. Мы тоже получили подарок, хотя решили не светиться в «Зум». Правда, Мари? Пиво и печенье, что-то вроде того?
— Именно, а доставила всё симпатичная блондинка. А сейчас, ради всего святого…
— Да, босс, да.
С помощью Мари пожилая поэтесса подходит к лестнице, где с очередным пуком усаживается в кресло-подъёмник.
— На том собрании по поводу поэтического семинара мне показалось… всего на минуту… что Хорхе может повлиять на голосующих. С лица Эм не сходила улыбка, но её глаза… — Оливия смеётся, вспоминая это, пока кресло начинает подъём. — Судя по её взгляду, она хотела его убить.
«БОУЛИНГ УКРЕПЛЯЕТ ДЕТСКОЕ ЗДОРОВЬЕ» — гласит надпись над групповыми снимками школьников, приходившими играть в боулинг до того, как ковид положил конец этим походам. Холли оглядывается по сторонам дабы убедиться, что за ней никто не наблюдает. Даррен — молодой человек, теперь заменивший Кэри Дресслера — подпирает стену неподалеку от пивных кранов, и пялится в свой телефон. Алтея Хэверти вернулась в свой офис. Холли боится, что нужная ей фотография приклеена к стене, но она просто висит на крючке. Холли переживает, что на обороте ничего не написано, но там аккуратно выведено:
Холли вешает фото обратно на крючок, а затем — потому что она Холли, — бережно поправляет. Дюжина девочек одеты в тёмно-фиолетовые шорты — Холли узнаёт физкультурную форму средней школы на 5-й улице. Три ряда по четыре девочки. Они сидят, скрестив ноги перед одной из дорожек. В среднем ряду улыбается Барбара Робинсон. Тогда ей было двенадцать, она училась в шестом классе, если Холли правильно помнит. Кэри Дресслера на этой фотографии нет, как нет и на остальных детских фото, но если его рабочий день начинался в одиннадцать, когда открывался «Победный страйк», он находился на смене во время прихода детей.
