– Ты боишься сделать то, что для тебя выгодно. Ты на середине пути, это хорошо, но ты все еще боишься. На середине пути чаще всего поворачивают. А хватит и одного шага. Сделай же его. Я знаю множество людей, которые так его и не сделали. Скажу тебе, что с ними сейчас. Они ходят по миру с привязанными к спинам наковальнями, а мир плюет им в лицо. Они дали себя распять, так как думали, что это чему-то служит. Или кому-то. Кто-то уговорил их, что стоит сдохнуть при жизни – за что-то, за кого-то. За мать-сумасшедшую. За мужа-пьяницу. За мерзких детишек. Ты думаешь неверно, – говорит Он быстро и тихо. Его взгляд прошивает меня как длинные холодные гвозди.
– Я не шлюха, – информирую я его.
– Ты не шлюха, и я убил бы того, кто бы так сказал, – говорит Он еще быстрее и тише. Все еще держит меня за руку, потому что знает: ослабь Он хватку, я встану и пойду. – Когда он вернется, то скажет, что хочет, чтобы ты там осталась. Что, конечно, сильно извиняется. А ты скажешь, что нет, что предпочитаешь быть в Варшаве. А я это поддержу. Скажу, что ты права. Потом ты поедешь с нами. Потом переедешь в мою квартиру. Кто-то вернется за твоими вещами. Я завтра его уволю. Или переведу, если тебе его жаль, – говоря это, Он отпускает меня и отодвигается. И тогда я хочу встать и выйти, но вижу, что Яцек возвращается из туалета, держась за живот.
«Этот чувак всегда был словно из ситкома», – думаю я.
– Простите, но лучше туда не ходить.
Яцек снова садится за стол. Ему не удается отрыгнуть беззвучно. Он снова извиняется. Он же откидывается на спинку стула, моментально расслабляется. Ему хватило и секунды, чтобы совершенно измениться. Это ужаснейшая Его черта.
– Прежде всего, я хотел бы извиниться перед тобой, Юстинка. Затем-то я сюда и приехал. Ты хорошая журналистка. И решение было не моим. Я все еще хочу твоих материалов. Но, увы, как мы и говорили, пока что только фрилансом, – когда он говорит это «фрилансом», закрывает салфеткой себе рот.
– Чтобы мои статьи подписывал кто-то другой? – спрашиваю я.
– Слушай, – говорит Он. – Я не вижу противопоказаний, чтобы ты это сделала. В смысле, тот материал из… погоди, как называется эта местность?
Подходит официантка, наклоняется надо мной. Она уставшая, потная, злая. Спрашивает:
– Что-то подать?
– Чай, – я заказываю чай, кажется, если я этого не сделаю, то официантка изо всех сил ударит меня локтем в голову.
Она отходит.
– Это не имеет никакого значения. Названия все равно придется сменить, – Яцек вытирает рот салфеткой.
Внутрь врывается немного солнца. Камуфляжная сетка на потолке, деревянные столы, выставка алкоголя на баре, усталые лица посетителей и официанток – все на миг заливает желтое зарево. Мне некуда идти. Я могла бы тут остаться. Может, это проклятое место, где все останавливается навечно, и все эонами сидят за столами, липкими от жира котлет, попивая гекталитры пива, которые на самом-то деле совершенно на них не влияют.
– Это не имеет никакого значения, – повторяю я.
– Это и правда может оказаться хорошим материалом. И тот мужик, о котором ты говоришь, который всем этим крутит. Тот мазур, да? – говорит Яцек.
А Он смотрит на меня. Прошивает взглядом. Он прав. Я боюсь. Больше всего боюсь собственных угрызений совести. Больше всего боюсь смотреть на пожар.
– И что ты думаешь обо всем этом, Юстина? – спрашивает Он.
Его глаза – как замерзшие двери.
Официантка, наконец, подходит, ставит передо мной чай в коричневой чашке «Arcoroc»; реклама в 90-х рассказывала, что эта посуда не бьется и переживет все.
Как видно, реклама была права.
Чашка грязная.
Золотое зарево отступает, внутри снова устанавливается полутьма. На миг я боюсь, что солнце, уходя, заберет с собой и двери.
– Пожалуй, ты прав, Яцек, – говорю я, глядя на зеленую сетку под потолком, а когда делаю это, то чувствую себя так, словно повисла вниз головой над болотом. – Пожалуй, ты прав, я вернусь туда и напишу этот материал. Только я и могу им помочь.
– И что ты на самом деле станешь там делать, Гжесь? Скажи, – спрашивает Агата.
Там, на верхнем этаже – единственное освещенное окно во всем доме. Обшарпанный, трехэтажный дом из шестидесятых, с отстающими от стены кусками грязной побелки, едва виден в бледном свете уличного фонаря. И на улице, во дворе – нет никого. Это улица Познаньская. Мой отец называл этот район «патологической застройкой».
– И что я, типа, могу сделать? Скажу, чтобы она все отозвала, – рычит Гжесь.
Я сижу на заднем сиденье машины рядом с Лукашем, который играет в какую-то игру на телефоне – стреляет по разноцветным кубикам. Даже мне весело, что я сижу на заднем сиденье в собственной машине.
Агата барабанит пальцами по рулю.
– Не знаю. Я тебя всего-то привезла сюда, – она закуривает и опускает стекло. – Извини, – поворачивается ко мне. – Тут можно курить?
– Я тебя не просил, чтобы ты меня сюда привозила, – говорит Гжесь. – Не было такой нужды. Хорошо, что нас вообще не взяла полиция. Сколько ты выпила сегодня «мерзавчиков»? Пять?
