Быль выходит на лестничную площадку. На миг становится темно, слышны только постукивания, шорохи, громкие вздохи – мы стоим, стиснутые на самой верхушке лестницы; наконец Быль находит выключатель, щелкает.
– Привет, Миколай. Бутылочки нет, извини. Сгоняй, купи – посидим как люди, – говорит он.
– Как-нибудь в другой раз.
– Магда внутри? – спрашивает Гжесь.
Быль фыркает. У него всегда был слабый, рахитичный смех, словно он так и не прошел подростковую мутацию голоса. На нем только вытертые на бедрах джинсы с расстегнутой мотней. Он босиком.
– Как-нибудь в другой раз, Миколай, ха! В последний раз ты тоже говорил: «в другой раз», мне начинает казаться, что ты меня избегаешь, – он качает головой, смотрит мне в глаза – прямо, как некогда; у него глаза большие, синие и холодные.
– Ты тут живешь? – спрашиваю я.
– Нет, это хата Чокнутого. Одалживает ключи друзьям, – отвечает Лукаш. Он, опершись о деревянный поручень, что выглядит так, будто вот-вот готов свалиться, продолжает играть космическим кораблем и разноцветными кубиками.
– Чокнутый? – Агата разворачивается к нему.
– Как это называется? Трах-хата? – Лукаш смотрит на Быля, который снова смеется.
– Ага, трах-хата, да, – ржет Быль. Прикуривает вторую сигарету от первой. Курит красные L&M, как и тогда, когда мы были в школе.
Эта ситуация потихоньку начинает походить на какой-то эпизод из «Отпускных дневников» [89] или другого какого шоу, которые сегодня смотрит две трети Польши: парадокументалистика о каком-нибудь Януше, который на отдыхе «ол-инклюзив» подсыпал червяков в десерт и теперь требует возврата денег, а тем временем его дочка Сандра беременна близнецами от пятерых инструкторов водной аэробики. Может, что бы ни случилось в Зыборке, в конце окажется и в «Отпускных дневниках», мясным ежом, Шекспиром на денатурате.
В свете лампочки видно, что на груди у Быля множество мелких царапин. Когда он на миг поворачивается к двери, оказывается, что на спине их у него – еще больше.
– Магда там? – снова спрашивает Гжесь. – Потому что я должен с ней поговорить.
– О чем? – искра сигареты Быля летит на пол.
– Открывай, Былинский. Открывай, а то я позвоню в полицию и пойдешь в тюрьму за изнасилование, потому что мы все знаем, сколько ей, – когда Агата смотрит на него, в глазах ее усталость профессиональной учительницы. Она видела уже тысячи таких дуроломов, как он. И ни один из них не произвел на нее никакого впечатления.
Быль опирается о косяк. Сплевывает на коврик, настолько точно, что гасит плевком тлеющий окурок.
– Не знаю, о чем это вы, но я не хочу с тобой ссориться, старик. Честно. Я не трогаю чужого. Не тяну лапы к не своему. Но ты должен меня понять.
Квартира выглядит как бордель в новой высотке. Тут полумрак, стены покрашены в ярко-красный, на стене висит плакат с молодой Моникой Беллуччи. За прихожей кухня, на стене включен телевизор, такой большой, что заполняет почти все помещение; в углу – матрас. На матрасе – девушка под одеялом, натянула его себе на лицо. У нее крашенные в ржаво-красный цвет волосы, резкие птичьи черты лица, кожа цвета скисшего молока. Это она была в «Андеграунде», когда Быль меня зацепил. И еще она девушка из телефона Камилы.
– Надень что-нибудь на себя, Магда, семейство Гловацких пришло с тобой поболтать, – говорит девушке Быль. Показывает на початую бутылку сладкого розового «карло росси» на столе и на шеренгу закрытых пока что банок дешевого пива. Агата качает головой. Стоит ближе прочих от него, заграждая Гжесю и мне дорогу к нему и девушке. Под столиком стопка «Плейбоев», фитнес-журналов, пара порнух на DVD с заправок, ароматическая свечка. В углу – брошены шмотки.
– Надень что-нибудь, – повторяет Быль. Открывает одну из бутылок с вином, отпивает глоток, вытирает губы.
– Я, сука, что, должна встать голой при всех и одеться? – спрашивает девушка.
– Нет, ты должна чем-то, сука, обернуться, пойти в сральник и там одеться, – повышает он голос. Только теперь понятно, что он нервничает точно так же, как и она.
– Я ни с кем не говорила, – голос девушки прорезает тишину, густую, словно бутапрен. Она напугана, но пытается это заболтать, внаглую.
– Как это, сука, ни с кем не говорила? Как это не говорила – может, никого ни о чем еще и не спрашивала? – Гжесь повышает голос.
– Ничего не знаю. Ничего не знаю, отстаньте от меня, – говорит она.
– Ты детей у меня отобрала. Детей у меня отобрала, лахудра сраная, – отвечает Гжесь, но Агата хватает его за руку и останавливает. Подходит к девушке, становится над ней, легонько, но решительно тянет ее. На короткий миг становится видно тело девушки: худое, бледное и мальчишечье.
– Золотце, мы ничего плохого тебе не сделаем, – говорит странно теплым голосом Агата. – Не сделаем тебе ничего плохого. Хотим только поговорить.
– Ты, шалава, детей у меня забрала, за пару злотых, – Гжесь старается не кричать. В результате кажется, что он хрипит.
Девушка сильнее прижимает к себе одеяло.
