— Вот она наша-то! Горькая и сладкая! — и он с еще большей жадностью затянулся, повел плечами. — Жилы зажгла. Как зазноба! Донничком, березовым листом балуешь. Зато и хороша. После войны свою так буду баловать, полынькой еще, чтоб с горька слаще было.
Опустил голову. Трясет машина, мечется по лицу Мити отсвет разжигаемой ветром цигарки. А глаза закрыты. будто спит.
Сейчас бы на солнечное крыльцо да в сени, где круто поставлена лесенка на сеновал. Там в пахуче-дурманном сумраке Феня, как во вспышках грозы виделась ее красота. Не его теперь.
И еще будет Митя в чужие окопы бросаться, как бросался уже, и переплывать реки. Но эта измена жены не затеряется: она с ним — в душе, из самого ее родника колотит. Не зарастет, видать, глубока и сильна жила колотит еще и досадой, что с какой-то вины покосилась его жизнь. А где самое-то зло вины? И не знает. Может, и нет дна — прорва, которую и всем миром не осветишь до трещины. Оттуда тьмой на него надышало.
Одна пожалела… Катя. Письмо прислала ему с недалекой от лагеря границы, чтоб не убивался Митя. И слова-то грустные, и не уговором к надежде его приветила, а что вспомнила про него одна на всем свете. Знать, пожалела. И жалость-то простенькая, как льняной цветок, что из посоренного семени голубеет на обочине один — далекий от угожего поля.
Берег это письмо и читал часто. Одно это письмо. а будто все новое.
«Митя!.. Ты уж прости меня, что пишу тебе. Не ждал.
Тебе родимое словцо-то нужно. Да уж потерянное не найдешь. Может, и поклонится тебе Феня, а словно это так в потере и останется. Ты свою жизнь пожалеть должен, Митя. Не мучай ее. Она тоже радости хочет. В горький час уважь жизнь свою. Сам подари ей хоть колосок. Под сердцем его прихорони от стужи. Не пропадет. Поссется согретое, когда твоя весна придет.
Сошелся весь свет твой на Фене. Пришел ей день изменить, а тебе, Митя, подумать: и твоей любви к пей за это конец. Митя, прости, будто я тебе советы даю. Посторонняя. Только не совсем. На одном хуторе выросли. По одним кладям над Угрой в одну школу ходили… Вспомни. Всех нас равно луга встречали. Да чего-то ты сторонкой повел свою тропку.
Митя, уж скажу я тебе, не жизнь жестока с тобой, да ты сам повинен перед собой во всех своих бедах…»
Позадумывался в лагере Митя над этими вот словами: принять все, как есть, смириться.
Но сейчас, наглядевшись на страдания вокруг, которые палили растравленное сердце его, отвергал спасительное смирение.
«Вот что творят! А как же это-то жизнь принимает?
Все, значит, можно, если знать, что не тронут за подлость.
Страхом еще держутся, когда совести нет: приговора боятся. А без приговора бессовестное на весь свет плясать пойдет. Только посторонись, как разгуляется… Да вот уж, разгулялось!»
Митя бросил за борт окурок. На следу взмелись искры золотым мгновением.
Снова протянул из-под шинели руку с газетной бумажкой.
— Вторую для затравы. И третья будет, особая, если не разорю, — сказал, прислюнивая бумажку с махоркой, принюхиваясь. — И огня не надо. Духом горит.
— Откуда и куда едешь? — спросил Родион Петрович.
— Откуда, долго рассказывать. А куда, сам знаешь. Не пропал. Живой Митя. Так и скажи для слуха. Видел мол, и разговаривал. Со своей справкой лагерной к части пристал в окружении. Не далеко и не близко точно не скажу. Версты не считал. Иная и легкая, да таких мало было, а больше упорные: под шаг жизнь клади.
Кому выпадет. Напролом шли. Речку одну форсировали. Немцы по течению нефть пустили и подожгли. И в огне горели, и в воде тонули. А я по пословице — не сгорел.
Выбрался. И успел я тогда одного человека от огня выхватить… Генерал. Вот и служу у него… Слышал я, от кого не помню, искал меня в нашем лесу Стройков.
Очень тревожился, как бы я на цветочки бабу какую не подкосил… Как Стремновы живут?
— Как и все, — знал Родион Петрович, что к разговору о Кирьяне клонил Митя.
— Кирька на фронте. Это я знаю. Земляки-то теперь здесь в одной куче. К домам вон подперло… Про Катю скажи.
— Дома. Пришла, — и тут не хотел уточнять все Родион Петрович. Чужой для Стремновых Митя.
— А Федор?
— Вестей от него нет. Да срок-то еще мал.
— Что ж я тяну из тебя? Скажи и про остальное.
Главное.
— Она скот погнала под Вязьму, — сказал про Феню Родион Петрович.
