— Я перед березняком шапку снимаю. В лесу хорошо посидеть, в этой, как тебе сказать, забвенной отдаленности. А с ружьем человек хуже волка. На того серчать нельзя. Чего серчать? Не виноват, так уж природой сотворен. И лишнего в лесу не сожрет. Все можно сожрать, а потом чего? Я перепелочку послушать люблю, как она во ржице-то, рано вечерком: «подь-подь». Этих охотников из леса обухом! Дармовое-то глотать — шире глотку. Потрудись курочку с петушком завести, а перепелочку не трогай. Махонькая, из ржи выйдет, головкой верть-верть. Глазок умный. А потом глядь: перепелятки за ней, как бусинки.
— А чего ж за ружьем едешь?
— Так ведь другой все одно огложет. Вот и посуди, как от одного и свое исчезает, и мысль благородная свертывается. И повини: вот сам в жалости своей еду ружье покупать на перепелочку малую. Ты этого Митьку Жигарева прижми! Пример от него плохой. Печка ихняя жарить устала перепелочек-то. Да, покровитель.
Куда нам.
— Какой покровитель? — спросил Стройков, уже втянутый в беседу Желавиным.
— Ты не лезь. Молод. Наломаешь дров. В жизнь не простят. Служба твоя капризная. Ухо востро держи. Погневаться можно. Без того не бывает. А больше уговором бери: пристыди, посовести. Иной сам гнетется.
Все-то он понимает, а как быть? Кто поможет? Самый близкий друг бессилен обиду его унять, любовь какую несчастную или ревность. Угар разный в страстях раскаленных.
Желавин откинул полу поддевки, заложил ногу на ногу. Заметил на мыске сапога прилипшую травинку.
Снял ее.
— А Москву погляди, погляди. В галерею Третьякова сходи. Картины там на всех стенах. Бывало, ходил.
И не раз. В ином уголочке по часу простаивал. А вот чего-то нет. Чего, не знаю. А чего-то нет. Нет. Непостижимого чего-то? И в книгах нет. Ну, книги — это особое. И в кино. Все на виду, и как целуются. Это же зачем? Как ты целуешься и как я — это мы при себе в тайне храним. А тебе эту тайну на публичное осмотрение. Стал бы ты, скажем, целоваться, если бы на тебя с дороги вся деревня глядела? И как можно свои чувства возбуждать искусственным, и что милёне останется. Что ей-то останется, если ты в кино все свои чувства потратил на пустое? С чего после любить, когда в чувствах истощен с еще ранних лет. Я эту простыню лесом обхожу. Берегусь. Все будет: и хлеб, и сало, и всякой каши вволю. Только без чувства вопрос возникает: чего это скучно? Чего это так? Да не сходить ли за бутылкой? Попробуй растряси потом пьяное, беспробудное.
Тоже понимай в службе-то своей… Есть в галерее этой картина, — продолжал Желавин, — убийство царем Иваном Грозным сына своего. Иные, мимо других картин, прямо к этой стремятся. На убийство, значит, скорее поглядеть. Не на осень золотую с луговою речкой голубой, а на кровь из-под пальцев царских. Вникай. Все пригодится, и для образования тоже. Только все это лишнее.
Где заблудишься-то скорей, в роще знакомой или в чужом лесу бесконечном?.. Помню, и я прямо к этой картине. Вот вижу заледенелые глаза царя. А мне-то еще интересно, как же это из красок такое получается? Все издали глядят. Ближе подошел, да еще поближе — в упор. Мороз по коже. Царь-то прямо на меня глядит.
Словно что колыхнуло. Зарябили в глазах разные пятна.
Ноги подкосились. Пошел я от этой картины. Выскочил на улицу, не знаю, куда и бежать… Второй раз я пришел. И вот стоял и думал, как же это такое воображение явилось? Не видать его, воображение-то, будто из ничего, а наяву предстало.
— Талант, — сказал Стройков. — Вон и на гармошке — один сыграет, другой нет.
— А вот и расскажу. Правда или нет, так или не так-была, скажем, осень золотая, как на картине, или такой не было, не докажешь.
За окном постоял домик станционный, под ветлами, и тронулся, отстал. Стройков видел, как начальник в красной фуражке поднял хворостину и отогнал гусей.
— А так, — начал Желавин. — Стоял у трактира зимой, темным вечером, девочка нищая, голодная, подзаборная. Хоть бы корочку. За корочку и в каморку бы трактирную пошла, на койку грязную. Приходил богомаз — иконы он рисовал. Пожалел несчастную. Привел в свою комнатку. Приютил. А через какое-то время появился он у церкви. Держит в наволочке что-то завернутое. Господин какой-то из церкви вышел. Богомаз к нему: «Барин, купи икону». — «У меня свои есть», — отвечает. Богомаз скорее развернул наволочку. Побелел господин, огляделся. «Где украл?»- спрашивает. «Не крал, моя». — «Сколько тебе за нее?» — «А сколь дашь, барин». Тот не глядя червонец ему из кошелька. Икону взял и ушел… Повесил ее у себя в темной комнатке.
Вот гости как-то съехались. Решил он показать приобретение. Да как! Дверь открыл — и свечу выше. Лик прекрасный, с синими глазами, словно ожил… Цены этой иконе не было. Тысячи давали. Да чуть не миллион! — воскликнул Желавин. — Вот господин и загорелся того богомоза найти. К церкви пришел. Порасспросил. Ему сразу адресок-то и указали. Недалеко и жил.
