— Тише.
Никанор быстро собрался. Не забыл пополнить кисет самосадом.
— Куда это ты? — спросила Гордеевна.
— Командир тут. Дорогу спрашивает.
За избой скрылись в темноте.
— Так, говоришь, Никита из одного дивана два сделал?
— Летось еще. Половинку — к своему бригадирскому столу в правление на общие деньги сам у себя купил, а на другой половинке — дома спит.
— Вот фокусник!.. Так где бы присесть, Матвеич?
Через кусты пролезли к берегу и сели в траву.
— Никто нас здесь не увидит?
— Хворост — веточка хрустнет, услышим.
— Вон у Феньки под полом кто-то сидел, я не чуяла. И еще раз, заруби, Матвеич, что Желавина видел.
Ни слова. Ночи темнеют.
— Свет-то страшнее.
Стройков, припрятывая огонек в рукав, откурил.
— Ты, Матвеич, мне такого самосада где-нибудь в печурке спрячь. На одну закрутку. Вот сейчас придешь, в тряпочку заверни и спрячь. Мой. Никому. Не забудешь?
Никанор растер окурок в земле. Вздохнул.
«Свое тяжело», — подумал Стройков и сказал:
— Пошутил.
— Чего ты. Кисет спрячу. Пока есть. Приходи. Твой…
Вон как под речкой светит, все одно что на краю воли сидим. А дальше? задумался Никанор.
— Вздыхать не легче. Так дело? Про следы эти помолчать бы. Да Анфиса разгласила. Митька у нее на уме. А вспугнули-то… кого?
— Когда за картохами полезла, там никого не было.
— Ясно. А то бы и ноги протянула. Не Желавин ли? чего. то сорвался. Лежанку бы так не оставил, да и следы. Место другое нашел или ищет? Так что, Матвеич, еще и гвоздь приготовь. Почуешь под полом — половицу заколачивай.
— Он и жаленку найдет со всеми удобствами. Днем отлежится. А ночью в постель. Мужик статный.
— А были знакомые?
— Не замечали за ним. Только на Феньку косило.
— И Кирька твой, и Митька, и Желавин — прямо крестники по бабе.
— Своему-то говорил: брось! Крестники до добра не доведут.
— Позавчера зашел я в их избу ночью. На лавку сел. Чего-то представить, понять хотел. И представил, будто все они за столом собрались: и Григорий Жигарев, и Федор, и Митя, и мать его, и Фенька. Живых и мертвых — всех собрал. И вообразил себе, что и правда невидимо с ними сидит. Знают они об этом, что правда-то здесь. Не словом, а каким-то светом что-то покажет. Григорий мрачен. Федор в предчувствии смерти на сына глядит — прощается. А он — руку протянул: Феня длеб ему подает, да уж чем-то и потрясена, какой-то будто бы тайной, изменой. Мать Мити голову опустила, знает добра от правды не будет. Хочет перекреститься, чего-то остановить, да бессильна рука — все в прошлом…
— Долго я сидел… Темно, — с задумчивостью произнес Стройков. — А сцена перед глазами. Вот-вот чем-то свет поразит.
Сидели они у края обрывистого берега впадиной. На каменистой отмели внизу река пряла в темноте струи и красила по смоляному заряницей, тянула под листвяной подол ольхи, склоненной перед непроходимым бродом.
— Незнамо все, Алексей Иванович.
— Как это незнамо?
— А так, любая судьба показывает со стороны, какой могла быть и твоя судьба, милый.
— В одном — крестники, а тут, сказать, и родня во всех судьбах-то. Кто-то убил, а я должен понимать, что и я мог бы убить, да бог миловал? Так?
— И плохое учит, как жить, чтоб не сбиваться. А скроешь плохое или побоишься — на этом кто другой и провалится.
— С этим согласен.
— За столом жигаревским рядом с каждым правда сидела. А одной нет1 Да и сиротку ты забыл. Забыл сиротку-то.
— Какую сиротку?
— Серафимку. Босенькая по дворам бегала. У ^Кигаревых в няньках жила. И жала, и полола, и за скотиной ходила. С края, на лавке, ее место. Чтоб сразу соскочить и подать.
— Так что?
— Под свет правды тоже не лишняя, — подсказал Никанор.
— Крикливая!.. А ты не про следок?
— Вот что, Алексей Иванович, сказать хочу. Желавин воду фуражкой зачерпнет. Мордой не полезет. Да и кануть можно. Подток там, плывун. Когда яму-то вырыли и сруб поставили, чуть это на дне просочилось, грунтовая. Уж и крышу покрыли, надавило, что ль, когда только заметили: земля в яме шевелится, вроде как топь. Бросили камень. Так и канул, словно в дыру. Стали гадать: что и как? Один старичок и сказал, будто на этом месте, когда-то давно, лесной колодец был.
А потом зарос. Кто полезет на руках в такое воду глотать? Пришлый какой, со стороны. Желавин или Митька — фуражкой: оно и привычно, как на покосах. Никто ее, воду из родника, глотмя не пьет.
— Пришлый, со стороны, выходит?
— А суди сам.
— Скажи, Матвеич, если до недр земных докопаться, до самого яйца, и спросить это яйцо: «Откуда ты взялось?» Что ответит?
Никанор посмеялся.
— Так ежели бы знало. А то и само не знает откуда.
— Копаем, а дна не видать. Было яичко в этой истории, да вылупилось, змеиное. Где-то прячется? А вот найди.
— Митьку-то он жалил давно, еще пареньком, — вспомнил Желавина Никанор.
— За перепелочек?
— И ягоды, бывало, кто из леса несет, косился, словно с его гряд брали. В блокнотик записывал.
— Зачем же?
