Митя сидел на пеньке. Еще хотелось спать. Полную ночку на каком-нибудь сеновале в тишине. Далекое теперь. Новосельцев все стоял, прислоняясь к березе. По засадам належался во мхах да в явере, назябся росою, и из души знобило.
— К Дарье заходил? — спросил Новосельцев.
— Да, завалился.
— Печка у нее теплая.
— Не щупал я печку.
— Топила. Вот тут хворост брала.
— Не угори. Мужик у нее гад ледяной. Топором не огрел бы. Не тут ли? Чего-то боится Дарья. Пошли, — предложил Митя.
— Ты иди.
Митя взял винтовку. Потяжелела, что ли, она?
— Значит, не товарищи.
Митя постоял, подумал.
— Когда шел я, Иван, ко мне один политрук цеплялся. Память-то у меня в овраге отшибло. А сейчас вспомнил. Он здесь почту возил.
— Кто такой?
— С виду моложавенький, а по летам много.
— Так что?
— Не политрук, — сказал Митя и дальше пошел.
Чуть не до рассвета пролежал он па старой гари в малинниках.
На юге метелились пожары, бомбовые и артиллерийские зарницы. Кто знает, что там творилось.
Багровый щит Смоленска сместился к западу — отдалился и словно бы повернулся. Митя видел, как будто что-то стронулось и сверкнуло на все стороны.
По дороге двигались немецкие танки. Спешили в сторону Брянска: часть их угрюмой броней окует правый фланг по удлинившемуся фронту 4-й полевой армии немцев, часть, усилив танковые корпуса, — на прорыв в украинские степи, где будет много взято земли и городов, и как окажется, судьба войны решалась на смоленских холмах. Ум немецкий, потрясенный, забродил, терялся в бесконечном.
Танки визжали, скрипели и рычали моторами. Спали на броне танкисты.
Пыль затопила леса. Поблескивали серпы фар. Преломленная газом и пылью, желтела над дорогой заря.
Митя кинулся в нее и скрылся. Увидел другую, далекую, запаренную влагой зарю. Повернул к лесу. Над дорогой, в пыльной завесе, высоко шла его тень.
Стройков разбудил Фепю.
— Собирайся!
Она вышла из шалаша. Накинула платок и повязалась. Шумели осины. Выветривалось из стеганки тепло нагретой соломой. Еще бы поспать. Будет ли когда, что зорькой ясной вволю понежится она?
— К Новосельцеву в гости, — пояснил Стройков. — Митька из окружения пришел. Поправку внес. Его тут не было. Другой вертелся — Павел Ловягин, барин, У немцев на службе. Предупреди Новосельцева. Не подладился бы. Лицом на Митьку смахивает. Осторожнее. Два волка — другой со спины заходит. Ты к Дарье Малаховой когда заходила?
— Да знаю ее избу, — ответила Феня и невысоко посмотрела в небо.
— Если Новосельцева в условном месте не будет, через нее тихонько. Поняла? Митька к ней из окружения заходил. Скажешь, слышала, мол, что у нее, раненый, Митя-то. К нему и пришла.
— Не жила с ним, а пришла.
— А так вот и бывает. Да и не собьешься. Что еще посоветовать? На месте виднее будет. Почтаря затяните. Сам завалится. Берите допрос па бумагу. Все записывайте. В мелком, в незаметном хитрость себе ищите.
Под покровом ночного леса проводил Стройков Феню до землянки особой: отсюда отвезут и проведут на ту сторону.
От передовых скорбными душами неслись облака.
— Жигарева! — позвали ее.
Стройков слышал, как кто-то сказал ей:
— Платок пониже на лицо.
Вышла она в толстом ватнике. Платок старый низко был опущен.
Стройков подошел к ней.
— Куда сосватал-то тебя. Ты уж прости.
— Что вы, Алексей Иванович, — с укором, даже с обидой, ответила Феня. Кому-то надо.
Она завалилась в телегу, засмеялась. Села рядом с возницей и, оглянувшись, помахала Стройкову. Вспыхнул из его руки огонек.
Двое автоматчиков, убрав оружие в сено, вскочили на задок.
Заскрипела телега по кочкам, заваливалась.
— Дядя Никанор! — отдаленно блеснул радостью голос Фени.
Лесник своими местами вез.
Дементий Федорович Елагин вышел из машины у знакомой тропки, уже залуженной листьями подорожника. Заглохнул берег в сырых потемках олешников, и лишь две березы в подсолнечных шалях, смятенные, шли куда-то. Перекрещен ремнями Елагин. В петлицах фронтовые «шпалы».
Полк из-под Вязьмы перешел поближе к Ельне, пополнялся в лесах.
Во дворе дома, у копны, сидел старик — сгорбился седым валуном.
«Неужели Родион?» — не поверил Елагин.
Родион Петрович посмотрел на него ясными пророческими глазами.
— Садись. А Юленька моя возле раненых. В лесу — на два луга лежат.
Дементий Федорович разворошил вершину копны и лег, широко раскинул руки.
Домотканой крашеной холстиной заполаскивалось в бочаге предвечерье.
— Слышал, хворал? — спросил Дементий Федорович.
