— Ложь, как моль, сама вылетает на свет… Скажите, вы первоначально жили в комнатке бывшего трактира?
— Да.
— А как поселились?
— Скажу вкратце. А что надо, спросишь. Когда еще на фабрике работал, с получки заходил в этот трактир.
Поесть щей. Рядом, да и варили вкусно. Достраивалась пристройка углом, окнами в сад. Летом там ставили столики. Так вот, работал плотник, молодой и все с песней. Как-то разговорились с ним о житье в деревне. Словом, познакомились. А после революции, уже в войну, случайно встретились. Взял его в полк. Стал моим ординарцем. Федор Григорьевич Жигарев, как догадываешься. После работы военкомом в этих местах вернулся в Москву. Трактир уже был закрыт, поделен на комнатки.
Подвернулся один знакомый по заводу-он временно и устроил с жильем. А на долгие годы. С новой квартирой на Калужской не сравнить, а сын все туда бегал.
Признаться, и я будто что потерял. Народ хороший, работящий, дружный. Нет-нет да и зайду. Жилось туговато: карточки. Чувствовалось, снова на войну.
— Знали и хозяина?
— Гордей Малахов. Жил в комнате, в той самой пристройке, в самом конце. Так и вижу за стойкой его в красной рубахе. Бывало, выходил народ послушать. Дело делал и слушал. Дурака за версту видно, а умного, осторожного и близко не разглядишь. Из таких. Приблизительно. Характер невозможно выразить.
— Почему же?
— Так вот и не знаю. И голову опустил, бывший хозяин. Горевал крепко. И па работу устраивался, и сапожничал — не получалось. Никак.
— Конечно, знали и жену его Дарью?
— Как же. Хорошо знал. Естественная, без хитрости.
— Значит, можно выразить характер: стерва ползучая, грязь или достойное. На достойном земля стоит, а терпит от грязн.
Дементнй Федорович улыбнулся.
— Гляжу, за словом в карман не полезешь
— Какие бы с души слова, хорошие. У костра с песенкои. Кому-то будет такое счастье.
— Разве не было, — сказал Дементнй Федорович. — Хорошее настроение, так и счастлив.
— Вам сильно поуродовалн жизнь. За что? Человекто вы добрый.
— Ас чего тебя на этот трактир потянуло?
Дементий Федорович вырвал из-под ног травинку. Из порванного у корня налилась пузырьком ярко-оранжевая капелька сока — незаметно средь зелени чистотела.
— Жена Малахова — Дарья — сейчас в том тылу.
Проживает в избе умершей сестры.
— И Малахов там?
— Не появлялся, не видели, — ответил Стройков. — Теперь послушайте, что к чему. За несколько диен до начала войны на одной из станций под Москвой сгорели дачи. Поджег дачный сторож и скрылся. Сторож — бывший хозяин трактира Гордеи Малахов. В ту же самую ночь были совершены ограбления в квартирах дачников под видом обыска. Взяты драгоценности. Накануне на хутор к леснику заглянул рыбак, как установлено, отпрыск барский-Павел Ловягин, бандит с той стороны.
Совсем недавно его видели здесь. Лицом на Митьку смахивает. Кстати, предупредите насчет бандита Родиона Петровича. Но тихо. Может, явится. Вот какой узелок получается… с Гордеем-то, — добавил Стройков. — Поди, и шапку перед вами снимал, когда на улице встречались.
— Неужели бандит? — проговорил Дементий Федорович. — Не думал.
— Тогда за Викентием Ловягиным гонялись, а сейчас почтаря выставили, — продолжал Стройков. — Такая роль, видимо, назначалась Желавину на прошлое. Викентий-то не был тут. Хотели вставить Желавина в пустое. Убить и все на мертвого свалить. Желавин сбежал.
Что предназначалось мертвому, пришлось тащить живому.
— Не ошибись, — сказал Дементий Федорович, Стройков и Дементий Федорович поднялись.
— Губит ложь, завернутая в правду, — сказал Стройкой. — В Митьке уже сидит. Он что-то скрывает. Поговорите с ним. Он же у вас в полку.
Стройкоа скрылся за кустами. Показался на чистиикс берега — мысок зеленый, мшистый. Из устья лесного ручья цедило по яверю. За каменистым донным порогом устья широко лилась Угра.
Гнало с верховьев головешки, рваные бинты, рябила свежая щепа. Измешанные водоросли — кувшинки, яверь стрелолист — шевелились кучами, пахло от воды гнилью.
Рыбины, оглушенные взрывами, всплывали по течению задыхались и от взбаламученной грязи: песок и ил забивали и истирали нежные опахала жабр. Было слышно, как шлепало в траве, стегало, — рыба, спасаясь выбрасывалась на мель, засыпала.
Стройков вывернул карман, высыпал в ладонь крошки и бросил в заросшее тихое устье ручья. Вода вдруг закипела, как в котле, и забурлила серебром, трава закачалась.
Рыба здесь спасалась в холодных бочагах и под колодами: дышала у родников. Голодная, бросилась на хлебные крошки. Оцинкованными ведрами в колодце отливали лещи. Как из таинственных глубин, всплыло невиданное и сгинуло. Из порослей волнами выполаскивало содранную чешую. Вода посветлела. В закроме берега стояла щука. Уже не лезло в утробу. Мешком обвисал живот. А в пасти живую держала — с головы заглатывала, и еще билась лопасть окуневого хвоста, тряслась в ужасе перед ненажорной дырою.
Подошел Никанор.
— Отвез ты ее? — спросил Стройков про Феню. — Счастья ей пожелал?
— Отвез, а там сама.
— Родит вот когда-нибудь от Кирьяна. Расскажешь внукам, как ты их мамку отвозил.
— Не говори.
