Феня вышла из-за занавески: «Пропала я, пропала».
Села на лавку.
Дарья открыла дверь.
Сильно и смело вошел Павел Ловягин, в гимнастерке, в фуражке. Медаль на груди. Попил воды из ковша, вытер рукавом губы. Посмотрел на хозяйку, на Феню: «Вот ты где!»
«Он, он, на Митю похожий», — поразилась сходству и взгляду знакомому, глуховатому, с таенной горячкой, опавшему к ногам ее.
«Да и хороша!»
— Наши давно проходили? — спросил он.
— Проходили какие-то, — ответила Дарья.
«Вот и тетенька Даша». Свечкой восковой оплыла ночь метельная, чуть-чуть лишь трепетало с донышка.
— Выйди, — сказал он.
Дарья вышла.
Павел стоял наискосок от Фени, в тени простенка.
На хуторе виделась ему из щели погребной, за чертой на солнечном посохшем дворе, глядевшей на конченное, замершее в зное, чего-то ждала без надежды. Теперь стояла перед ним, пойманная. Не уйти уже. А там и конец: как дурочку разгуляют, зальют вином.
— Человек тебя ждет, — сказал он.
— Какой человек?
— Новосельцев. Велел к месту идти. За двором выходи. Осторожнее. Когда стемнеет, — кратко сказал и вышел.
Через дворовое слуховое оконце видела Феня: краем осинника он пробежал и скрылся. Зеленой волей лужок таволгами, сиреневым клевером холодел по заре. А дальше лес, беленые березы выскочили перелеском. На них будто бы тени показались. Темное прошло и по душе: «Вызывают. Пропала я, пропала».
— Чего он? — спросила Дарья.
— Выйти просил, когда стемнеет. Будто по делу.
— Не ходи.
— Разве отвяжутся.
Павел подошел к стоявшему под сосной Дитцу и сказал:
— Сейчас выйдет, господин майор.
— Это она, та самая?
— Да.
— Как вы оказались в ее избе на хуторе? — спросил Дитц.
Павел снял с куста шинель, набросил ее на себя, сел на пенек. Закурил махорки.
— Ее муж мой брат по дядюшке, — ответил Павел.
Дитц, не сводивший глаз с избы, повернулся.
— Сын вашего дядюшки?
— Да. Мне сказал об этом отец, когда я собирался сюда.
— Надеялись па родственные чувства?
— Было безопаснее. Изба оставалась пустой. И можно было взять кусок хлеба.
— Жив ли ваш дядюшка?
— Не знаю. Говорят, убит, — ответил Павел: уточнять не хотел.
— Давно?
— По одним слухам давно, по другим недавно.
Дитц подошел к Павлу, сказал над его головой:
— Лейтенант, будьте правдивы со мной. Я не желаю вам зла. Но выйдет зло, если вы станете решать что-то самостоятельно. Вас учили осторожности. Вы имеете право на нее даже со мной, если это не измена. Но есть общее. Вы не знаете многого, в чем опасность. Скрыв, можно погубить все.
— Если бы я знал, господин майор.
Дитц присел на кочку, прислонился к дереву. Павел загасил окурок, втоптал его в землю.
— Кто такой Желавин? — спросил Дитц.
— Сидели в болоте с ним.
— Как познакомились?
— В избе. В той самой. Родственной, — помедлив, добавил Павел с усмешкой. — Он скрывался от комиссаров. Но есть что-то пострашнее.
— Вы уловили или что-то заметили?
— Я не в курсе дел. Что-то запутанное, — были у Павла и вопросы, но откровения и правды он не ждал.
— Если бы все было ясно, лейтенант, мы быстро бы и точно поражали цель. Но человек выворачивается, порой, не подозревая, скрывает своих самых лютых врагов,'оставаясь наедине с ними. Сожалеет потом.
— Не может быть откровения, когда его нет в других, — сказал Павел.
— Вы, лейтенант, выполняйте то, что вам приказывают, и будьте откровенны в донесениях, что от вас требуется. Нельзя расслаблять себя из-за того, что существуют ложь и несправедливость, или пытаться ниспровергнуть установленное, что не в наших силах.
— Есть что-то и в наших силах, господин майор.
— Представился случай для ваших сил. Проследите за этой женщиной. Она связана с человеком, который внесет некоторую ясность в интерес к этой избе. До меня дошли сведения, что невидимая лапа тянется к пропавшим сокровищам, владела которыми ваша семья.
Когда стемнело, Феня собралась. Потуже завязала платок.
Присела перед дорожкой.
— Пойду, тетя.
За двором, у леса, постояла среди кустистых берез.
Было тихо.
Пенек, как бочонок, укутан мохом. Забраживала брусника винцом сладким. В лесу береза накренилась колодезным журавлем, тянет ведро, обливаясь изумрудной водицей. Да светлячки. Дом вон там, далеко, за фронтовыми зарницами. Как всполохом обернулось вдруг: одна в незнакомом лесу.
Феня обождала. Поглядывала на крылатые крыши деревни, в лес и на стожок. Звезды на склонах небесных. Одна знакомая, та самая, встречальная. Там загаданное: «Так-то, Киря. Чего-то шумели шибко, горевали, а хорошо было, лучше и не надо».
Никто не выходил. Феня нагнулась, выловила из росы целую горсть брусники.
«Ну-ну, пособирай. Не бойся. Стерегут тебя со вниманием. Да не по ягодки позвали. Беги!» — как занузданная вскинула голову. Воля! Вон за тот кустик! И дальше, дальше. Повернула к дворам.
В избе опомянулась.
— Прости, тетя. Опять к тебе. Чего-то никак не соображу.
— Посвидалась?
— Нет, не пришел.
— А прицепился. Гляди.
В окно — стук, стук: опять вызывают!
— Хоть бы отравы какой, тетя!
— Христос с тобою!
— Той смерти боюсь.
Но было тихо. Дарья походила у стен. Поманила Феню. Показала на трещину в бревне. Феня прижалась ухом. Как в сене, похрустывало и шумело, ползло гадюкой.
