Жуткое зрелище!
— Все как по Писанию. К тому идет-к геенкс огненной-Антон Романович выдернул из хлама пожелтевший бумажный свиток и развернул на столе. Павел увидел на картинке какой-то провалившийся, вымерший лес и грязных остромордых вепрей. Они стояли на задних ногах как бы уж и люди, и толкали нагую женщину. Один зверь, подняв морду, скалился, выл от страсти и бессилия возбудить в женщине такую же страсть.
Она была измучена и покорна, а вепри, могучие, рыжие, во власти над ней все толкали ее.
— Уничтожено все ради страсти. А без любви конец — сказал Антон Романович. Бумага выползла из рук свернулась с шелестом и соскочила на пол.
— Был я под Ельней, отец. Вспомнил, как на ярмарку с тобой ездили. Лощину проезжали. Денек солнечный и зеленый от лугов. — Тележка неслась тогда среди ржи. Жаворонок взлетал и падал. Не видать птаху, словно небо звенит и звенит. С улыбкой вернулся из тон дали Павел. — Помнишь, отец?
— Как же. Недалеко от тех мест наши земли, по дороге на север поворот. Кусты волчьего лыка границей. На вырубке столбик.
— Столбика нет, а лыко не извелось.
— Бывало, едешь рано весной, еще вода снеговая, прохлада, а лыко кораллами зацветало.
— Вот вспоминается как. И я люблю. Все во мне русское, а вот любви от русского нет. Кто объяснит?
— За верную службу отечеству пожалованы поместьем. Стражу несли. А они республикой на готовенькое. Русское поразнили на виноватых и невинных. Сами себе страшнее татар с их прошлым нашествием.
— Погоди, отец. Полистаем их комиссарские книжки. Будут зубами рыть могилы себе… Про лощину тебе сказал. Да вот еще незабудки вспомнил; по склонам синели. Теперь лощина смерти, завалена мертвецами.
Некоторые, провалившись в землю, стоят. Волосы шевелются. Погребено отборное, русское. Исходит сила, на тысячу лет загаданная. Три Америки на своей бы земле устроили. А пали в лощинах. Скоро конец!
— Не спеши.
— Кончилось. Кончилось. Каждый умный русский мог бы вырыть миллион из своей земли с ее богатствами. А он, в обмотках и рваной рубашке, сдыхаег в лощинах нищим за какое-то счастье. Теперь миллионы достанутся немцам!
За окном лист клена простился с летом. Сплыл на траву, и словно вдруг сама осень, осторожно, по ночам, холодом ходившая с севера в свою разведку, отпрянула в сад, оставив на газоне багряный след.
Антон Романович и Павел не притронулись к вину в рюмках: судьба уже напоила горькой, из чаши.
— Ты навестил усадьбу? — спросил Антон Романович.
— На косогоре елочка маленькая, будто сестренка родилась. Она меня встретила.
Антон Романович стер слезу с щеки.
— Разбросаны камни в былье, как кости белые, — продолжал Павел. — А где впадина от усадьбы осталась, сосны и ели. Вокруг светло, только эта впадина и темна. Дороги и помину нет. Так, приглядеться, руслецо песчаное. За низиной Угра, вроде как голубыми небесами в траве. А дальше — столбы огненные, И страшно, и красиво. А простору конца нет. Что там какой-то фронт, передовые, пушки всякие — все поглотит и землею замоет. Где парадные двери были, провал.
Туда спустился. Мрак да мох. А на дне бугор, как надгробие.
— А два белых камня под сиренью целы?
— Заросли.
— Скамейка была. На ней, при дедушке твоем, сидел сам Глинка. Приезжал из Спасского песни послушать.
Павел достал из кармана какой-то тряпичный комок. Развязал, развернул на столе грязную рвань от гимнастерки. Горсть праха-пепел с кусочками угля, с песчинками сгоревшей земли и корешками мха, как нитями золота.
— Из раскопок Российской империи, — проговорил Павел.
Антон Романович долго глядел на горстку пепла. Когда-то, по вечерам, усадьба сверкала огнями и издали была похожа на хрустальный с золотом кубок. Неужели от всего осталось только эта грязь и рванье.
«Господи, господи, за что ты нас?» — вопросил Антон Романович и поник.
— А брат? Ничего не слышал?
— Не слышал, — ответил Павел: затаил от всех следы дядюшкины. — Если бы меня не тронули, я босиком бы до Сибири дошел, дополз бы, да в самую глушь.
Теплая печь, жена. И пропади все пропадом! Спокойной воли хочу: дышать морозом, косить да на час к реке. Все дано человеку, а он, гад, поуродовал!.. Гитлер — сила, ниспосланная освободить землю от человеческих тварей. Люди закрывают и сжигают себя, как падаль.
Нечего жалеть.
— Что стряслось? — с тревогой спросил Антон Романович.
— Жуткая жизнь, отец. В болоте, на островке, я видел, как в корни вползала змея. Позавидовал ей: она могла скрыться. Я не могу больше. Как исчезнуть, где ход? Я должен снова идти туда, рядиться в гимнастерку. Есть женщина, которая знает меня. Может провалиться все. С меня шкуру в гестапо сдерут.
— Вот несчастье-то.
— Я боюсь.
— Кто она?
— Постарался на свою голову. Помнишь лесника?
— Его жена нянчила тебя. Была твоей мамкой… Я тогда хотел, чтоб ты мужицкое впитал прежде французского. Для укрепления в родной почве. Крепче так-то. Соков вон сколько! А от чужого со своим разжижение получается. И жил ты у них. На харчах крестьянских. Не давал тебя баловать. Умных людей мы замечали. Живы?
— Да. Это их дочь. Что делать? Она на хуторе.
Я видел ее.
