— Поговори с ней, — дал совет Антон Романович. — По матери и отцу она должна быть доброй.
— За такую доброту отвечают как за измену. Во врагах числюсь.
— Или что натворил над ней?
— Ничего.
— Как же так? Неужели убить?
— Не убью.
— Ты не говори никому.
— Я хитро все, хитро.
— Продержись.
— Немцы могут не пойти дальше, укрепятся на линии Днепра. Столько земли взяли! С перерывами как бы не затянулось на годы… Зачем мы слезли на этом проклятом месте? Надо было дальше и дальше.
— Не пускала родина наша. Да и поджидал брата. Мы были знакомы с паном. Викентий бывал у него, охотился вот на этих землях. Перед бегством договорились, здесь вот остановимся. Бежали бы дальше. Хотели в Бразилию. Там укоренить свое дело, не теряя из виду Россию. С чем было бежать? — сказал Антон Романович. — Брат не явился, а у нас ничего не было.
— Пропади пропадом. И эти бриллианты. Лучше бы ты поливал цветы в московском парке.
— Они и так пропали. Я сказал тебе о них для твоего спасения. Ты искал их, понял, фамильное, но врагом не был.
— Я между двух огней, — проговорил Павел. — Не спасут никакие бриллианты. Не я придумал мятежи, войны — весь этот подлый мир. Все явилось до меня, а я должен отвечать. Боюсь, дрожу, скорее убью, чем выйду и скажу правду. Да какую правду? Я не знаю ее. Одно знаю. Назван человеком тот, кто не может им быть.
— Пустые слова, — перебил Антон Романович. — Собьют с толку. Люди не выйдут из прорвы. Стоит ли задумываться, как жить? Мысли проверены тысячелетиями, и ни одной подходящей. Какая польза, что умный и святой возвестит о добре, а темный подлец и дурак раздавит? Волю дает богатство. Я был богатым, а сейчас у разбитого корыта, знаю, что говорю. Есть сознание, где является красота, а есть грязный трактир.
Это там кричат: пропади все пропадом! Пропивая последнее, ты не забывай, кто мы. Служили престолу.
В тысяча восемьсот двенадцатом году наше имение было разорено. Твой прадед Хрисан взялся за оружие, когда французы были в Москве. Партизан беспощадно расстреливали и вешали. Не побоялся. Был казнен в городе Красном. Дерись до последнего и не сетуй на мир. Другого не будет. Ты вспомнил нянюшку. Веселая была, а на иконку поглядывала. Она едина, иконка-то.
Или с дочкой разбивать будете? За что? И за кого? — Антон Романович показал в небо, — Там проверка.
— Ты прав. За кого и за что?
Антон Романович протянул руку, тронул лаской волосы сына.
— Не тумань голову. Не думай, что воина закончится так просто. История как дорога, где ровно, где круто, а то и вовсе не видать за метелью. Бывало. Не пугайся, не кричи. Конь дорогу чует и так повернет, что окажется, совсем не туда в оглоблях ломали и гнали.
— Зажгу свет, — сказал Антон Романович и поднялся, пошел занавесить окна.
— Постой. Тише.
Павел бросился к двери. Ничего не поведала чужая ночь, отпрянула с шумом листьев, показала дорогу и скрыла ее.
Он вернулся к столу. Чернел в тряпице прах.
— Был с вами в ту ночь еще кто-то невидимый, близкий к нашему дому человек. Не пустые же собирались бежать. На это и рассчитывал. А оказались бриллианты. С ума сойти! Гляди, в армяке и лежат непотрошеные. Куда с ними сунешься? Там лишь получка.
Доходы на школы, книги и пушки.
— Поклонись. Сурово, но только сила сохранит Россию. При царе начался разлад. Проникало чужеземное, покупало и низвергало в беспорядок. Как устояли?
Не перестаю удивляться. В мгновение ока образовалось вокруг одного. Какой же силой? А ты говоришь. Что-то есть. Летел и летит всадник. Конь стремится в грядущее, а всадник, обернувшись, целит стрелой в врагов на следах его. Вот тебе стремление России. Сильное, единое, никакой расплывчатости в сферах мировых, враждебных. Так говорил и брат. А я продолжу нынешним, чтоб ты уяснил. Гитлер пробивает брешь с запада навстречу восточному пришествию. Вот когда поймем, какою свободою жили. Не только мы. В настоящем судьба будущего мира на московской заставе, Пашенька. Решит солдат в окопе, быть или не быть потрясению от помрачненного ума Германии.
— Очнись, отец. Я про армяк.
Антон Романович поднялся, прошаркал по комнате войлочными чеботами, хотел занавесить окно. Павел остановил его.
— Не надо. За занавеской и подслушать могут.
— Кому здесь. Я не забыл, о чем речь. Память-то не потерял. И с кем же мне поговорить, да в такой час.
— Я хочу знать, отец, кто схватил армяк с бриллиантами? Мне надо. Кто?
Антон Романович опустился в свое кресло.
— Рюмочку бы выпил. Что ж ты? Поспишь хорошенько. Тут-то тихо.
— Не уймусь. Потом, отец.
— Попробуем начать. Так скажу. Человек, взявший бриллианты, с такой тайной, Паша, на нормальном не устоит. Миражи в сокровищах, а жизнь серенькая. Какая-то заброшенность этого человека в ней. Отчаянье недостижимого. Минуты ослепления страстью и снова подавленность. А раз тайна, то и ложь, само собой, на такой почве. Вот тут и зацепка-сам дух следа. Если, конечно, не в заграничном пребывает и не пропито.
