И такие дерзают, за бутылку. По камню все и снесут подзаборной бабе. Придется, присмотрись к избам, где курево самогонное бывало. Не брезгуй. Украло ничтожество. Ищи самую грязь. Скорее обнаружится. А вдруг?
Даже часть изменила бы нашу жизнь. Хоть бы на домик в Швейцарии. В наше возвращение не верю, лишь в начале был ослеплен надеждами. А когда немцы ушли туда, в леса, будто все потерялось. Немецкое-то и не переживу. По мне сейчас любое, только бы русское.
— А я хочу выспаться с миллионом на бразильском берегу. Ты что-то начал, отец. Ну, ну, еще. Ведь завертелось. Рядом совсем. Много знает о вас. Он видимый и невидимый. Ты знаешь его. Его нет в твоем сознании, так далека твоя мысль от него. Невозможно представить, а он есть. Кто-то вертелся? Поройся в грязи, в нашем дне. Родня на хуторе завелась, а может, есть и еще — не по крови, а от вас уродился.
— О ком ты?
— Так вот и хочу знать. Мне надо. И сейчас влияет.
А не пойму.
Антон Романович задумался.
— Про родню ты упомянул, с чего? Не Жигаревы ли? По наследнику? Бумаги я зарыл и завещание брата на имя сына его Дмитрия Жигарева. Отрыть не могли.
Одно лицо той сделки — Григорий Жигарев в ту войну где-то на фронте погиб. Было известие. Федор, сын его?
Мог ему сказать? Зачем? Для бунта? Не было смысла.
Им дали землю. Только мечтать, а не бунтовать. Да и Федор мужик тихий. Любил петь. Сколько разных талантов водилось у нас! Без земли — одной какой-нибудь песенкой миллион бы напели. Отпадает Федор… Рыжоха, баба его? — Антон Романович вздохнул. — Грехом своим перед мужем изводилась. Иная и ничего, а эта в какой-то год уныла. Видел ее как-то в церкви. Молилась печально, долго. Вот исступленно бы молилась, тогда можно подумать.
— А гадюкой подползла, а? С греха и молилась.
— В печали нет зла. — И снова задумался Антон Романович. — Кто еще? Астанька Желавин?
— Ну. Погадай.
— Бестия, мог знать. Знал, что не положено. Слушать умел. Ему и образование дали, чтоб мог всякий разговор понять и пересказать с умом. Брат специально с собой в Москву брал на деловые свидания. Все схватывал. Получал, и от стола перепадало, и от веселья. Погулять дядюшка твой любил. Тут уж все, и вино, и красотки разные. А вот же к рыжохе потянуло. Про брата, про брата я.
— Желавин что ж, отлетел? — спросил Павел.
Белые зубы старика жестко блеснули из-под нафабренных усов. Он засмеялся.
— Псу была бы чашка полная да хозяин.
— А говорил ты как-то, нашему брату головы рубил?
— Голодный и без хозяина — на всех бросается. Жив?
— Так, выходит.
— Лучше бы сдох. Никому не нужен. Бродячих псов на живодерню волокут, боятся. И запомни: грызутся насмерть.
— А погладить? Пес ласку любит. Вдруг армяк в зубах да и принесет?
— Осторожно руку-то, злой.
— На жигаревский двор повадился, — вел разговор Павел.
— А что ему там?
— Бабенка во дворе молодая. Жена братца моего.
— Невестка тебе. Пригодится.
— Дочка вышивальщицы нашей, — досказал Павел.
— Родила, значит. Должна быть в мать красива.
— Да пес в репьях и постарел. Может, в молодой новую хозяйку почуял?
— Вон ты куда подвел, вон ты куда подвел, — повторил Антон Романович. Не хозяйка, а наше хозяйское унюхал. Уволок?
— Тише.
— Незнамое открылось. Гляди, гляди, и пепел засверкал. Колдовство. Видела бриллианты красавица вышивальщица. И пояс видела. Раз, под секретом, Викентий показывал.
— Зачем?
— Для игры воображения. Потом шитьем как бы ловила тот блеск.
— Ты чего-то не договариваешь, отец?
— То, что происходит по ту сторону рассудка, непередаваемо. Как сны, которые забываем. Она просидела над шалью год. Вышло что-то нелепое. Дядюшка в гневе схватил шаль и выбросил из окна. Случилось чудо.
В некотором отдалении шаль переливалась словно бриллиантовая. Шаль была продана одному богатому англичанину. Воображение превратилось в золото. Дядюшке пришла мысль являть воображение и получать золотом.
В каждом человеке заложена тайна, и она должна являться, и является храмами, картинами, песней, кровью и отчаяньем. Тот же алмаз был замечен человеком в камне и отгранен в драгоценное. Человек, в сущности, страдает потому, что его мучает неразгаданная его же тайна. Вся борьба на свете по врожденным тайнам. Поэтому никогда, никто не объяснит, что и почему. Самая прекрасная и великая мысль — одна из тайн среди множества тайн. Определенного нет и не будет. Сотворено для чего-то. Для конечного. Что там, мы не знаем.
В общем и вкратце дядюшкина теория. Но одна тайна постоянна: страсть к женщине и женская страсть. Брат и решил явить ее как бы видимым. Не знаю, что получилось, и сказать ничего не могу… А дочку ты видел? — внезапно спросил Антон Романович. — Красива? Желавин зря вертеться не будет. Как зовут ее?
— Феня… Родня, дальше некуда. Братец из тюрьмы только что, мучитель жены. А невестка огоньком под откосами вышивает.
— Как это огоньком вышивает?
— Эшелон немецкий спустила.
— Как, дочка!
