Антон Романович подошел к ней, взял ее рюмку. Подносил к губам. Серафима улыбалась и отворачивалась.
— Нет у вас силы, Антон Романович, нет.
— Силы захотела!
Вино пролилось на халатик.
— Только замараете. А силы нет и быть не может, Антон Романович, нет, задорила и словно уже злилась она.
Антон Романович отошел, отдышался.
— Зачем приехала?
— Халатик-то замарали. Новый. В Даниловском универмаге купляла.
Она отвернула ворот халатика, посмотрела с изнанки, ресницы опустив. Молодая. Туфелька на полу.
Антон Романович графинчик наклонил над рюмкой.
Полилось вино густое, хмелем и розой запахло.
Серафима одной рукой рюмку подняла, а другую — па грудь положила.
— Нет, Антон Романович, совеститься буду: что подумаете: баба вино пьет. И строгости не будет.
Поставила рюмку.
— Не лихая ты, — подосадовал барин.
— Не обижайте, Антон Романович.
— Чем же я обидел тебя?
— А желание у вас, чтоб я милая была для вашего удовольствия.
— Да я так. Просто так сказал.
— Тем более, Антон Романович. Значит, и без желания. Пустые слова.
Антон Романович руками шлепнул и голову опустил:
— Ну до чего же дотошная. До чего же дотошная.
Вот я спросил, зачем ты приехала. Ведь и опять что придумаешь, простой вопрос извратишь.
— По делу к вам.
— Говори. Я тебя слушаю, — ответил Антон Романович и потрогал усы, будто уж и занервничал: не ладился разговор.
— Совестно мне, Антон Романович, — сказала Серафима и опустила голову. — Одинокая я. Астафий, бывший мой муж, три года в убитых числился. Из документов моих его вычеркнули. А явился, — Серафима огляделась. — Вроде как упокойник. Боюсь с ним. Сбежала я от него. Дело такое, Антон Романович, что и винить-то меня нельзя, будто развязная я какая.
— Да говори ты.
Серафима руками закрыла лицо.
— Какого подходящего немца бы мне сосватали.
— В мужья, имеешь в виду?
Серафима сняла руки с лица.
— А то как же еще. Я по строгости. А за труды ваши в долгу не останусь. Сюда, в комнату, его пригласите. А я наедине сама посмотрю и договорюсь. Хоть и языки-то у нас разные, а как денежки покажу, то сразу все и понятно станет.
— Что за цель? — спросил Антон Романович.
— А уехать хочу куда-нибудь подальше. Домик куплю с терраской виноградной и лавку торговую открою, а то и трактир можно — в моих средствах.
Антон Романович готов был броситься к ней и руки ее расцеловать: себе такое счастье вымолить.
— Зачем же тебе чужой? Гляди, и обманет. Ты умнее смотри.
_ На ваш ум надеюсь. Зачем-то я к вам ехала.
— Видишь ли, Серафима, пропуск просто знакомой не дадут.
— А жене?
— Так это надо все по закону.
_ Ну, если у вас какие свои виды, я сама себе сговорчивого подберу.
— Зачем же, зачем же, — заторопился Антон Романович: не ушло бы счастье. — Твое согласие.
— Да будто сами вы без согласия, не желаете.
Антон Романович припал к руке Серафимы.
Вот и супруги — Антон Романович и Серафима, теперь Ловягина, жена дворянская.
В сторонке стол накрыт. Так, наскоро, в сборах перед дорогой.
Встали друг перед другом за столом. Чокнулись.
— Со счастьем!
— Со счастьем, — словно пропела Серафима.
— Горько! Горько! — как бы со стороны воскликнул Антон Романович.
Он подбежал к Серафиме, надушенный, в распахнутой куртке. Она остановила его.
— Не тут Антон Романович. В домике своем, на терраске виноградной, — опустила глаза. Пропуска лежали на столе, в желтом бумажнике.
— В Альпах! В Альпах! — чуть во хмелю, да как в ударе был Антон Романович, — Какие чудеса в деньгах. Все что есть на свете — в них. Подай-и возьмите.
— Это Антон Романович, не деньги, а ягодки. Ягодки-то не простые. Целовать будете. Нашла и вам принесла. В баульчике вон.
Антон Романович раскрыл баул, стоявший на полу, и руки поднял.
— Бриллианты!
Упал перед Серафимой, руки ее целовал, горело и сверкало, поворачивалось белым.
Серафима на диван повалилась.
— И поясок на мне. Поясок.
Рванул с живота ее пояс в холстине и холстину зубами раздирал. Да вдруг затих, вгляделся в камни.
— Фальшивые. Поддельные.
Серафима сползла с дивана.
— Настоящие!
— Фальшивые.
— Настоящие, — ползала на полу Серафима и показывала в горстях текучее, исчезавшее.
Антон Романович встал, пошатнулся. Померкло перед глазами. Но устоял. Опомнился совсем.
Серафима прыгала по полу, собирала камни.
— Настоящие, настоящие.
Антон Романович поднял пояс, подержал и бросил его в угол.
На краю леса злачная изба. Тут, изголодавшись, впивались в вино ночные оравы с расстегнутыми и сброшенными мундирами. Пьяные девки и молодые бабы плакали и орали песни.
Павел вышел на крыльцо. Ночь, как топками, вспыхивала по краю передовыми. За дверью патефон изводился фокстротом.
Над избой чистое небо мерцало холодавшими звездами.
Желавин стоял поодаль. Поманил. Павел подошел.
— Нет ее, — сказал он про Феню.
Глаза Желавина хмуровато поцелились, что-то выждали.
— Хорошо смотрел?
— Света маловато.
— Значит, не от нее.
Из слухового окошка избы будто пламя глянуло.
— Выпил ты, Павел Антонович. Вон под кустик пошли.
Они легли у одинокого куста в поле.
— К Дарье солдат завалился из окружения. В бывшем трактире проживал Студент. Пармен Лазухин, сказал Желавин.
_ Что это значит? — спросил Павел.
