Стройков тяжело поднялся, даже как-то качнулся, держа на ладонях перед собой колун.
— Значит, тут, сволочь, зарыл и сам сдох, — выругался Стройков. — Вырыто при свидетелях. Все видели? Все видели? Подпишетесь потом. Вот и все… Вот и все, — повторил он уже для себя, что дело окончено: убийца Федор Григорьевич Жигарев. В ожидании кары не выдержал и покончил с собой — так теперь можно было объяснить гибель его, смертную его обнимку с березой, которой и избавился от всех мук своих и от позора суда, оставил тут и улику на себя в предвидении этой спасительной для сына ночи.
Вот и пришел конец всем толкам, догадкам и слухам.
«Фене спасибо надо сказать», — подумал Стройков. Он еще раз оглядел страшный топор, клеймо на котором долго, с пристальностью словно бы озирал фонарь, — приблизился к лезвию, увидел зарубку и отшатнулся.
В сентябре полили дожди. Хлестало и моросило с беспросветно хмурого неба. Залило огороды, где на грядах набухшие влагой кренились сахарно-белые кочаны капусты. Из леса, как из бочки, пахло квасным духом преющей листвы.
Неистова была глухая горечь осин в дождливую эту пору.
Угра замутилась, поднялась — вышла из берегов, затопила кусты и клади, которые тряслись в мятущейся воде.
Лодки оттащили на косогор, ближе к дворам, чтоб не унесло.
В один из этих дней Гордеевна зашла в баньку на своем задворье.
В сенях баньки с раскрытой дверью и маленьким оконцем Никанор подплетал старый норот: хотел сразу же, как сойдет разлив, поставить норот на сеже; может, и напрет рыба по мутной воде.
Гордеевна прикрыла дверь, и в баньке сразу потемнело, лишь смутно слезилось в дожде оконце, перед которым махал дочерна выспевший репейник.
— Слышал, отец, что бабы-то говорят?
Никанор ножом срезал сучок с лозового прута.
— По такой погоде бабам только и говорить. Делать нечего, да и сырость языки смазывает для пущего вращения.
Гордеевна терпеливо выждала, пока отшутится муж, и сказала со строгостью и тревогой:
— Говорят вот что: будто Кирька наш с Фенькой стреваются.
— Языки длинные, да болтовня короткая. Было бы что, не так сказали бы. А то — стреваются…
— Видели. В дальней пуне и ночуют, — с покорностью перед такой правдой сказала Гордеевна.
«Так вот оно что!»-вспомнил Никанор про забытую в дальней пуне косынку и отложил нож и прутья.
— А еще говорят: Митя скоро придет, — продолжала Гордеевна. — Будто бы за хорошую работу раньше отпустят его, вроде как он безвредный совсем. Что ж будет-то, как придет?
Никанор поднялся с поленьев, па которых сидел.
— Дома наш?
— Нет, нет его. Да погоди ты кипеть. Тихо все надо уладить.
— Митя живо уладит где-нибудь темной ночью. Век будет помнить наш, как чужих жен сбивать. Так и надо!
И ей, чтоб хвостом не вертела. Одна беда — другую завела. Непутевая! И наш непутевый. Где себе радость нашел! Не смола, что и отлепить можно, счешется. Позор и стыд!
— Поговори ты с ней, отец, — это было самое важное, что хотела сказать Гордеевна в надежде, что через Феню все как-то можно остановить и уладить.
Дома Никанор набил кисет покрепче. Не забыл усы перед зеркалом подкрутить. Надел с аккуратностью фуражку.
— Как к невесте собираешься, — заметила Гордеевна.
— Невеста или кто, а дело серьезное. Что и сказать ей, не знаю. Может, наш голову ей замутил. А у нее и от прежнего еще не отмутилось. Вот и выходит ей сейчас такой туман, что хоть провалиться.
— Жалеешь, так сватай.
— Митя между нами и перед совестью стоит.
— Ступай, отец. Замети беду эту.
Никанор, чтоб никто не видел, пошел задворьями, оскальзываясь на тропке, и, как ни старался пройти ровно, рухнул в мокрые малинники, что и фуражка отлетела.
Поднялся, плюнул.
«Люди по ровной дороге ходят. А ты вот по малинникам ныряй, — подумал Никанор и погрозил сыну. — А с тобой я еще поговорю… Погово…»- и чуть снова не рухнул.
За спиной раздался смех.
Феня шла от тока с ворохом соломы для хлева.
— Что это вы, дядя Никанор, малинники ломаете.
— Крапиву вот ищу.
— Это зачем же?
— Сказал бы, да не для ветра наш разговор.
Она пошла впереди него, босая, с налипшей на икрах мокрой травой. Пролезла в узкую калитку своего двора, протаскивая шуршистый ворох соломы.
Зашел во двор и Никанор.
Феня бросила солому под навес.
— Сама таскаешь. Кирьку бы позвала.
Как жаром обдало лицо Фени.
Покашлял в кулак Никанор: не то и не так сказал.
— Идите в избу. Я сейчас, — сказала Феня: хотела хоть на минутку отдалить разговор, опомниться. Взяла ворох соломы — прикрыть прохудившуюся с угла крышу хлевка.
«Без хозяина-то как», — подосадовал Никанор, что разваливался хороший и крепкий когда-то двор. Раскрыл дверь хлевка. Из дыры в крыше росил дождь на корову.
Никанор приставил к стене хлевка лесенку. Поднялся по ней. Солому в сноп связал и подсунул под старую кровлю — на слегу положил.
— Как же ты жить собираешься?
— Не мой двор, а то давно собралась бы. И хозяин был бы. — ответила Феня.
— Кто же?
— Киря ваш.
— А Митя как же?
