— Переночевали бы у нас. А то куда по такой глухоте поедете? — сказал Никанор.
— Да и правда, Алексеи Иванович, переночевали бы, — поддержала мужа Гордеевна.
— С удовольствием. Люблю ваш дом. Но жена тревожиться будет. Не предупредил. Поеду.
Никанор подвел коня к крыльцу, где Стройков прощался с Гордеевной и Катей.
— Ты когда на свадьбу позовешь? — сказал Стройков Кате, будто и с упреком, что не звала его.
— Пусть еще погуляет, — ответила за дочь Гордеевна.
— На все свой звонок, Гордеевна. А это звонок особый. Прозвенит — и прощай.
Стройков вскочил на коня, который как-то боком, криво пошел к дороге.
— Счастливо доехать!
— До свидания! — крикнул Стройков и хотел было пустить коня, но в проулке показался Кирьян.
— На минутку вас, Алексей Иванович. Дело очень важное, — сказал он.
Стройков пригнулся с коня и выслушал Кирьяна.
— А мне не сказала! — раздувая ноздри, с яростью проговорил Стройков.
— Боялась она.
— Разговоры потом… Никанор Матвеевич, собирайтесь, и ты, Кирьян. Да Никиту Мазлюгина позовите. Пусть сюда живо! Да с тележкой пусть, — распорядился Стройкой.
Катя побежала за Никитой.
Кирьян отсел Стройкова в сторону.
— Не прошу и не грожу, а отвяжите вы Феню от этой истории. Она могла бы ничего не сказать. Но сказала, как просили ее. Это исполнила — и чиста. Надо поберечь чистоту, а не грязнить ее.
— Ты что это так за нее беспокоишься?
— За человека беспокоюсь. Что же ей всю жизнь маяться?
— Ты кому-нибудь говорил, что знала он?
— Нет.
— Вот и не поднимай панику. Неизвестно, что.
Перед проулком на дороге остановилась тележка, спрыгнул Никита. Зашел па другую сторону. Подправлял упряжь и глядел в проулок.
— Лопату не забудь и фонарь. А ружье не обязательно, — слышался голос Стройкова.
— Ружье в лесу, да еще в темном, не помешает, — ответил Никанор.
На дорогу выехал Стройков.
— Что так долго? — спросил он Никиту.
— Да ведь конь-то не в своем дворе, Алексей Иванович! — Оглядевшись, шепотом спросил:- Или на охоту собрались?
— На охоту.
— Хорошо, я и ружье прихватил.
Никита достал из-под сена ружье и положил его на более видное место.
Никанор и Кирьян сели в тележку. Никита устроился впереди и, когда Стройков тронулся, хлестнул коня.
Девчата и парни, гулявшие за хутором на дороге, разбежались от крика Стройкова:
— Сторонись!.. Сторонись!
Он проскакал, а за ним прогрохотала тележка.
Что-то случилось?
Тележка тряслась и подпрыгивала.
— Потише, а то все внутренности оборвешь, — сказал Никите Никанор, крепко державшийся за гребенку тележки.
— Ничего. Смягчай на собственных пружинах.
— Хорошо у кого они есть, свои пружины, а то один мослы остались!
— На мослах еще лучше, Никанор Матвеевич: крепче сидеть будешь, не сползешь… Куда поедем? — спросил Никита.
— Кто ее знает? По делу куда-то.
Помолчав, Никита сказал:
— Сколько переполохов всяких на свете, и все от человека.
— Какой же примерно от нас с тобой переполох?
— Мы с тобой травка мелкая. Подняли — и едем. Спали бы сейчас.
Стройков поехал тише, остановился. Остановилась и тележка.
Впереди — береза. Бледнелась какая-то тень. Закачалась и метнулась куда-то. Но вот снова прокралась из темноты и притаилась.
Так в видениях ночных метались тени ветией на отсвечивающейся от звезд березе.
— Слезай! — дал команду Стройков.
Зажгли фонарь.
Трава, как кровь в темноте, чернела под березой.
Стройков сказал, что все вокруг березы раскопать надо: что-то должно быть тут.
— Или клад какой? — спросил Никита.
— Может, и клад, не знаю.
— А вдруг как Митя деньги тут свои припрятал?
— Какие еще деньги? — со злостью проговорил Стройков.
— Разговоры идут всякие, будто он деньги вовсе и не пропрш, а схоронил их для будущей жизни, — пояснил Никита. — Вот бы заранее знать, что здесь. Хитры и умны все, а на простенькое ни у кого догадки нет.
— Взял бы? — спросил Стройков с презрением в голосе.
— Разве не соблазн, Алексей Иванович?
— Этот соблазн знаешь как называется?
— Так ведь я же предполагаю, мечта вроде бы, и то не моя, а от слухов разных играет. А насчет соблазна — это уж всякий дрогнет перед деньгами-то. Всякий! А другого осудит — совесть свою показать. А попадись чужая рублевка под каблук-на следу не оставит. Тем более тысяча — с землей ее выскребет, с грязью.
— Помолчи! — остановил Никиту Стройков.
— Молчу, но дух замирает, ей-богу, Алексей Иванович.
Никанор с осторожностью стал вскапывать землю от ствола. А Никита разламывал пласты и растирал их в руках до корешков и мелких комочков.
— Вот жадность! — удивился Стройков.
— А как он все деньги в драгоценный камень — в бриллиантик обратил? Бумага-то преет. А камень сто лет пролежит, и все цена ему. Стараюсь, как бы между пальцев не капнул.
Лопата со скрежетом ткнулась во что-то.
Кирьян ближе к земле поднес фонарь. Стройков оттолкнул Никиту, который руками полез под лопату.
Никанор осторожно подрезал дернину и слегка отвернул ее.
Стройков ощупал в глубине теплую парную землю — стронул что-то тяжелое… Выдрал заплетенный корнями топор… Колун!.. Быстро пучком травы смел землю и ржавчину.
На лопасти топора клеймо, три буквы: «Ж. Ф. Г.»- Жигарев Федор Григорьевич.
Так вот какая тут тайна хранилась!
