— Пока ничего. Но ты помни, что я сказал. Я не был безучастным. Твой сын не должен предаваться страданию. Только борением духа побеждаются собственные слабости и невзгоды… Как бы хорошо посидеть в беседке и поговорить о другом, выйти в ржаное поле, послушать перепелов, — помечтал Николай Ильич, как бы отдыхая после пространной речи. — Но время, история. Тысячи, тысячи лет все устраивается мир. Существует честное и бессовестное, холуйское. Один не имеет крова, другой…
Николай Ильич поднялся и снова заходил у книжных полок, по ковру и, поворачиваясь от угла, глядел на входную дверь с большим железным засовом в скобах.
— Я становлюсь лишним в семье. Им что-то надо. Новое, и готовы разрушить старое. Скоро я останусь один. Что ужаснее: голод или муки душевные? Не изменит лишь эта палка, — вдруг с печалью поглядел на свою трость Николай Ильич. — Пригласил тебя по делу, а не хочется говорить.
Николаи Ильич еще быстрее заходил, скрывался за дверью и возвращался. Остановился внезапно за спиной Полины Петровны, положил руки на спинку кресла.
В мочках ее ушей покоились маленькие золотые сережки.
«В чем смысл ее жизни? В работе, в надеждах, в сыне? Стойкость? явился неожиданно вопрос Николаю Ильичу. — Нет, нет!»
— Сын спрашивает о деле отца? Настаивает? Требует действий? Не так ли?
Полина Петровна обернулась. Но Николай Ильич уже отошел, стоял у своего кресла.
— Да. Был разговор, — ответила Полина Петровна. — Требует правды. Я чувствую себя виноватой: ничего не добилась. Теперь мы вдвоем, и вера наша сильнее.
— Я пригласил тебя, чтобы предупредить. — «Начнет стучать во все двери этот мальчишка. Без всякого совета», — раздумывал Николай Ильич, решал, как и что сказать Полине Петровне, так сказать, с участием утешающим, но и оградить их от дела — не вмешиваться, пока как-то уладилось временно и остановилось для Дементия Федоровича.
— Хотите поколебать пламя свечи, — с тревожного начал Николай Ильич. Надо быть осторожнее. Она так робко и слабо горит.
— Я должна знать, что мне делать. Или ничего не делать? Вот все, что мне надо.
— Ты так сказала, будто хочешь совсем мало. Но это область государственных деяний. И если иметь в виду провидение, то это и есть то высшее и безграничное, где свершаются судьбы истории. Ее движение не только с гулом сражений, но и с лязгом железных затворов, отсекающих все опасное для нас. Ты хочешь постучать в эти железные затворы?
— Он не виноват. Я уже говорила, — слабым показался голос Полины Петровны после слов Николая Ильича, которые дыбой ворочались со скрипом и содроганием.
— И я говорил и говорю, дорогая Поля, что опасно подвергать сомнению. Надо смириться не от бессилия своего найти правду, а принять существующее как правду. Мы любим близких, жалеем их. Очень тяжело, я понимаю. А цели преступников? Перед законом и властью надо снимать шапку. Тогда все будет хорошо. Спокойно общество, и спокоен каждый из нас. Так надо жить.
Это просто. Вот тут самое малое, которое надо уважать, чтобы потом не спрашивать: что делать? Не надо делать то, что не надо делать. Хотели по частям распродать Россию за бриллианты, виллы, капиталы в заморских банках. Христопродавцы — вот так говорят о таких и им подобных.
— Что он имел? Получил квартиру. Надо было нищенствовать, пить, а мне гулять, тогда бы никто не завидовал. Твои слова выслушала, Николай Ильич. Виноваты! А в чем?.. Что натворили мой муж, я и сын? Я буду писать.
Николай Ильич закрыл лоб рукой, сидел так некоторое время в задумчивости. Он знал, что сказать, но его удручало то, что она не поймет, что муж ее нес какую-то вину при всей своей честности. Что-то было. И как можно, признав его честность, оставить другое-скрытое. В коренных отложениях самых сокровенных мыслей он прятал догадки, что бандиты живы. Кто они? Может, в боевых кожанках расхаживают? Постучат ночкой, отвезут, зарастет травкой дорожка дачная. Ах, Дементий Федорович, что-то и когда-то проглядел.
— Что я могу сказать? — проговорил Николай Ильич медленно, как бы пробуждаясь от своих раздумий. — Ты отвергаешь добрые мои советы. Пиши. Твое право.
Все, по настоянию, и тронется. Но куда? Свернет на ту же дорожку. Дело-то особое. Лучше жалуйся мне.
И, ради бога, не доказывай.
— Но если выяснится наконец, что он не виноват, — с настойчивостью сказала Полина Петровна, по своему убеждению, и в бессилии перед чередою судьбы грустно приняла взгляд Николая Ильича, чем-то отвлеченный, каким-то будто бы шорохом.
Он поднялся и подошел к входной двери, раскрыл.
Постоял на пороге. В дверь черного хода постучало, будто из потустороннего, прошлого в унылой тьме с близким и страшным заревом.
Николай Ильич вернулся в кабинет и сел в кресло.
— Чувства человека сложны, непонятны. Видимое и невидимое, как угадываемые за спектром какие-то загадочные лучи, — поразмыслил Николай Ильич и продолжил прерванный разговор: — Я еще раз попытаюсь убедить тебя, что из твоих действий выйдет только плохое.
