— Некогда. Полетела на то место, где когда-то нашла кусочек сыра. Прекрасно и свободно летает… Но ее полет — ее труд. Добывает корм себе и своим птенцам.
Просто удивительно! Тяжело. Но постоянное напряжение сохраняет силу крыльев. Такая же птица — без полета, на всем готовом скоро дряхлеет. А выпущенная на волю и лишенная готового корма гибнет. Уже не способна к напряжению, меньше летает и меньше возможностей что-то добыть, и еще больше слабеет. А осенью дальний перелет. Она обречена. Не долетит. Останется. Я видел зимующих грачей. Вид их ужасен. Оперение висело какими-то лохмотьями. А сородичи, усталые и радостные, достигли желанного берега… Прекрасно и вечно в жизни стремление к делу, если говорить о человеке в его свободе.
Не в той свободе — делать что хочу, а в той — с жестокой, тревожной и радостной схваткой в многообразных проявлениях человеческого ума и духа.
Полина Петровна терпеливо слушала его. Понимала, о чем речь, и в душе брала под защиту сына, но она никогда не позволит себе что-то доказывать и опровергать, как бы выпрашивать снисхождения.
Николай Ильич поднялся. Прошелся вдоль книжных полок и вдруг спохватился: «Где трость?» Быстро продолжил путь по прямой в прихожую. Трость стояла в углу, за вешалкой.
Вернулся в кабинет успокоенный.
— Человек, Поля, после лени с достаточным обеспечением, что, бывает, тянется с детства до лет великотит много бессвязных усилий в обстановке непривычной. Другим просто, а ему тяжело. Жизнь кажется каторгой.
Такие пристрастны к вину. Лень также порождает мысли о способах существования более легких: с их помощью без особого труда можно насытить и чрево, и эгоизм — пользование способами недозволенными. Воровство, ложь, подлость, обман. Крайность, но, сказать, часто со слезами раскаяния встречает меня в суде. Да упаси господи от озлобления неудовлетворенного эгоизма. Зверь, зажирающий чужие жизни. Когда такой зверь в семье, жизнь окружающих его близких беспросветна.
Николай Ильич сел в кресло и помолчал.
Полина Петровна прислушалась к тишине в доме: казалось, что комнаты давно опустели, покинуты, а хозяин все сторожил и ждал.
— Твоему сыну столь мрачные опознания следов несчастья не грозят. Он и глазом не поведет, если вместо кровати придется спать на земле, вместо хорошего обеда сойдет и кусок черствого хлеба. Он будет мечтать, ждать и будет счастлив. Но ничего не сделает, чтоб в доме вместо железной кружки завелась фарфоровая чашечка.
— Весь в отца, — вспомнив дорогое, сказала Полипа Петровна. — В дом по капле наносила я.
— Ты пчелка, Поля, — Николай Ильич растроганно взял ее руку, поцеловал. Милая пчелка.
Сочуствие Николая Ильича растрогало ее.
— Сергею надо быть военным, — с прежней твердостью продолжал Николай Ильич. — Дисциплина, неукоснительный порядок, в который он включит свои способности и силы, выдадут ему верное будущее. Вот мои советы и мысли. Желаю добра, только добра. Я с тобой откровенен, знаю тебя. А с ним не могу. Нет чувства, а у него степенного поклона, начала. В таких случаях говорю юнцам: нет! Хотя воспринимает как нечто разное во взглядах и даже враждебное.
— Сережа может вспылить, но озлобленности у него нет.
— Я не требую приспособления. Но эти же плотины для чего-то воздвигнуты, — вознес руки Николай Ильич к высотам книжным и с огорчением опустил. — Благоговения его не заметил. Скорее в сад с любимой. Расстроил я тебя, Поля. Ты прости. Надо же учиться и воспитываться. Как-то в трамвае я сделал замечание одной женщине. Сын ее сидел, а рядом стояла старушка. Родительница ответила: «Почему он должен уступать место? Вы ученые, а он из бедных?»
— И ты произнес речь, — с шуткой сказала Полина Петровна.
— Я представил Ломоносова на моем месте. А лекция вскоре состоялась в заводском клубе. Мне мало жизни: столько полезного так и умрет со мной. Живем, чтоб оставить свой опыт. Когда им пренебрегают, наступает разрыв между поколениями, как будто бы разорвано живое, — после паузы Николай Ильич выбрался на колею и, поудобнее усевшись в кресле, тронулся: — Твой сын и моя дочь никогда не испытывали чувства голода и жажды, а, чуть устав, отдыхали. Мы трудами своими добыли им блага. На что они способны, я не знаю.
Мы сняли с них все тревоги. Хотя бы одна вошла в их душу, заставила задуматься. А что делать, когда решать нечего? Цель же неопределенная растрачивает силы на беспутное, которое никак не может быть оправдано скидкой на юность. Так мы лишь готовим несчастье своим детям. Я сказал все не зря. Лучше предупредить, чем потом сожалеть…
— Они счастливее нас, — уверенно сказала Полина Петровна.
— Я не упомянул о твоем муже. Твой сын может дополнить дело, сделать картину более мрачной.
— Но что он сделал? — с недоумением спросила Полина Петровна.
