— Откуда мед и молоко? От поэтической любви к земле? Твоя изба зарастет осинником. Чтоб что-то было, надо трудиться, — и вздохнула. — Ничего этого не будет. Будет все не так. Предчувствие.
Посмотрела в окно и выше, в небо. Заплыла взором в синеву, забылась.
— Если отрешиться от всего, то мы счастливы, Сергей, — сказала она и подумала, что в воле далекой, под той синевой разливом, где-то на дороге, тихой-тихой в березняке, приляжет у копны, вздохнет, и все забудется, начнется новая жизнь, и что-то держало, поражая скорбью настойчиво: то, что не представлялось Сергею, представлялось ей серым холодным деньком, когда она останется одна.
— Ты можешь взять свое заявление назад/.уедем завтра же, куда ты захочешь, — сказала она, выпутываясь и раскрываясь из шали, словно росток весенний, обнажалась, черноглазая, тонкая.
— Дождусь решения. Да или нет! — сказал Сергеи.
Она пропустила его слова, думая, что ничего не выйдет у них и с дорогой. Проводит его и вернется в свой угол.
— Ты сомневаешься? А я ни капельки. Дадут тебе шинель, винтовку с окованным прикладом и койку в казарме. С твоей мамой будем приезжать к тебе и гденибудь под кустом угощать пирожками. Расскажешь нам про поле Куликово, — улыбнулась, скрывая грусть. — Помнишь? Степь пряно пахла травами, и в небе вились коршуны…
Сергей повернулся.
«Почему я люблю его?»-с задумчивостью оглядывала Сергея. Он смотрел взором прямым и скрытым в душе, от которого исходило в нее легкое и розовое пылание; в жизни ее не было ничего похожего, хотя бы отдаленно напоминавшее это чувство, наплывшее из бесконечно чудесного; отводило в какой-то праздник оттепелью, с золотым крестом в бирюзовом небе и красной с паром чашей в снегу. Что это было, когда? Или еще будет, явится? Что-то звенит и звенит.
«Телефон», — услышала она.
Лия спрыгнула на пол и побежала в кабинет отца.
Звонил Николай Ильич. Сказал, что идет домой.
Сергей оделся в прихожей. Стала одеваться и Лия: надела сапожки, пальто, закуталась в пуховый платок и улыбнулась внезапно:
— Вылечилась. Пойдем в парк.
Они шли по широкой парковой аллее, наряженной по газонам поздними цветами астр, георгинов и багровыми с червонной позолотой кустами жасминов.
Настоянный на листьях и травах воздух смешивался с гарью шашлычной.
На веранде играл духовой оркестр. Тяжелы, печальны и пронзительны были прощальные звуки, словно сверкали под холодным солнцем.
— Меня поразил выпад отца еще и каким-то испугом. Будто раскрылось вдруг чужое лицо, — сказала Лия, продолжая начатый из тревог своих разговор.
— Арест моего отца. Вот в чем испуг, — ответил Сергей.
— Он умеет владеть собой. А тут из себя вывернулся. Видим в небе серп, но это лишь часть скрытой в тени луны. Ведь не исчезли злоба и зависть, ревность и жажда иметь, владеть. Это же с планеты никуда не сбросишь, — в общем, поискала ответа Лия и замолчала.
— В планете перегниет, — сказал Сергей.
— Человеку даны все страсти, Сережа. Не так-то просто с ними. Да и судьба.
— Изречения твоего отца. Страж закона и совести, а слезными речами отмоет любого, как страдальца судьбы.
— Он трудолюбив, копается в бумагах, как крот.
Много знает и много видел, что нам и не снилось.
Родился в бурлацкой барже. Детство прошло среди нищеты и страдания. Он никогда не поднимает высоко голову. Когда-то в судьбе его приняла участие его будущая теща, моя бабушка. Он, мальчишка, пришел к ней колоть дрова. Накормила, приютила и выучила.
А ей выбиться в люди помог барин Викентий Романович Ловягин. Мама рассказывала про него: сильный, хитрый. Он никогда никого не любил, лишь страсть и бриллианты. Отцу ты не нравишься за изнеженность, Сережа. Он не признает этого в мужчине. Но ты мне нравишься. Со мною он должен считаться? В тебе бескрайнее, и мне хорошо, свободно. И я боюсь… ее боюсь, — сказала Лия про Феню. — Красивая. Слышала, муж ее перед ее красотой падал. А она не любила его.
Нелюбовью погубила.
— Не разберешься.
— Не все просто. А у нас должно быть просто и ясно.
Она повернулась к нему, в пуховом платке, черноглазая, губы смородиной красной.
— Так и будет. — Он взял ее за руку, не сжимал и не ласкал, а держал робко.
Они остановились у пролива пруда. За проливом островок. В затишке его покачивался на воде белый лебедь. Голова под крылом.
— Сережа, это тот самый лебедь. Про него писали в газетах. Подруга его погибла, и он умирает без нее, — сказала Лия.
Она подошла к краю берега, присела у куста и тихо позвала:
— Лебедь, лебедь мой прекрасный, ну подплыви ко мне. Милый, ну подплыви.
— Лия, — сказал Сергей на холодном ветру, — я люблю тебя.
— Милый… милый… ну, подплыви ко мне, — со слезами в глазах все звала и звала она.
Николай Ильич зашел в комнату дочери, посмотрел на опустевшую тахту и на стол, где на уголке стояла бронзовая пепельница с табачными огарками.
«Был тут, сосунок трубки. Значит, с ним. Не могут расстаться. Бездельник, протирает штаны, заработанные матерью, — негодовал Николай Ильич. — Прокоптил дымом всю комнату».
Он брезгливо выбросил огарки в ведро и вымыл пепельницу.
