Они лежали на крыше под полуденным солнцем и тщетно пытались уснуть. Память и мозг, обессиленные отсутствием сна, — уже не память и не мозг, а только жалкие их подобия, качающиеся тени, доверять которым следует с большой осторожностью. Тот же самый майор попробовал рассчитать новый график сна и бодрствования, но и по графику ничего не выходило.
— Может, Вань, снова почитаешь? — предложил капитан. Южин послушно сел, раскрыл на коленях книгу.
— Откуда начинать?
— А где закончил, оттуда и продолжай. Все одно — ничего не запомнили.
— Зачем же читать тогда?
— Может разморит…
Южин фыркнул, но читать все же не отказался.
— Ладно, побежим отсюда… «Фрейд не зря называл религию иллюзией. Вероятно, это справедливо, но даже в таком случае утверждение не решает изначальной проблемы. Фантом ли, истина — никто не в состоянии доказать, что именно движет человеком, что управляет миром. Люди не знают смысла жизни, и впору заявить, что искомого нет, что горизонт остается горизонтом, сколько к нему не иди. Но если так, стало быть, нет и какого-либо смысла в вере. Единственная ее суть — помощь, единственная форма — соломинка тонущим»…
— Я тоже раз тонущего одного вытянул, — вспомнил Матвей. — Думал, вытащу — отблагодарит. Хрен там. Отошел в кустики — вроде как отжаться — и смылся. Все они, тонущие, — с хитрецой…
— «Укрепление слабых, отчаявшихся — вот функция веры, — продолжал Южин, — и противопоставление религии науке — архинелепо»…
— Это, часом, не Ленин написал?
— Нет… — Южин кашлянул. — «Ибо… Ибо корень религии кроется отнюдь не в отторжении физики мира, а в потребности ощущать сколь-нибудь надежную опору под ногами. Вера — наиболее доступное средство для обретения таковой. И отход от религии осуществится не с техническим прогрессом, а с прогрессом духа, который не искоренит веру, а лишь изменит ее формы, ее внешнюю подачу. Технический прогресс — помеха религии лишь на узком временном этапе. Наука не излечивает человеческие комплексы, она лишь приближается к ним на расстояние вытянутой руки, в бессилии замирая. На иное она и не способна, так как главный ее стимул — туманный рубикон материального благополучия. Но слаще сахара и солонее соли людям, как они не мудрят, никогда не потребуется. Рост человека — в ином, и по мере приближения к материальному благополучию наукой будет заниматься все более единичное число энтузиастов. Надежда на сытость СЕЙЧАС — основной рычаг науки. По достижении же сытости человечество окунется в вакуум, а вот тогда начнется усиленный поиск новых верований, возврат к старым»…
— Да… — Матвей широко зевнул. — Что-то знакомое, а что — не пойму. Может, все-таки Ленин? Ты взгляни на имя.
— Имени нет, поскольку нет обложки, — Южин покрутил в руках книгу. А по-моему, умный дядька писал.
— На бумаге оно всегда по-умному выходит. Ты в жизни ум прояви!..
— Точно. У меня вот бабка тоже умная была, утром молилась, перед сном чего-то шептала, а спорить со мной боялась. Знала, что переспорю. И всю жизнь зарабатывала какие-то крохи.
Сергей мечтательно забросил руки за голову, протяжно зевнул.
— Был у меня поп знакомый. Пил так, что завидно становилось. На «Волге» разъезжал, книги галиматьей называл. Я, — говорит, — Бога нутром чую и вас, подлецов, этому обучу!..
— Так что? Читать дальше или нет? — не дождавшись ответа, Южин продолжил: — «…Верно, что опасно преподносить религию с детства, лишая навсегда любопытства, загадочное объясняя сомнительным. Религия состояние не разума, но духа. Без предварительного вызревания не будет и свободного выбора, который делается лишь по достижении зрелого возраста»…
— Зрелый возраст — это, значит, когда? Когда в армию гонят или когда жениться можно?
— Когда паспорт выдают.
— А если, к примеру, в четырнадцать обвенчаться с какой-нибудь? Я слышал — разрешают. В порядке исключения. Отличникам там разным, комсомольцам. Так они что? Тоже, значит, зрелыми становятся?
— Раз без паспорта, значит, нет.
— Так мне читать или не читать?
— Не надо, Вань. Голову кружит. Лучше поедим… А? Никто не против? Устроим ленч номер два. Или ланч, не знаю, как правильно…
— Это всегда пожалуйста! Ужин или там ленч — не важно. Если дожидаться, когда сядет солнце, сдохнуть можно. А желудок — орган святой, на него наступать нельзя.
Константин, морщась, сел, несвежими глазами оглядел сверкающую под солнцем крышу.
— Между прочим, орлы, пище скоро конец. Так что опять требуются добровольцы.
— Уж на эту надобность добровольцы всегда найдутся! — Матвей с готовностью поднялся. — Кто со мной, братцы-проглоты? Фуражиров надобно трое.
Южин отложил книжку, вскинул руку.
— Чур, я!
— А нога твоя как? — строго поинтересовался сержант.
— Могу сплясать, если хочешь.
— Ладно, годишься. Кто еще, господа офицеры?
Какое-то время господа офицеры скромно помалкивали. Наконец со вздохом перевалился на спину Сергей.
— Не о том мы думаем. Ох, не о том!.. Как говорится, не хлебом единым…
— Знаем мы твой хлеб, — Матвей хмыкнул.
— А что? Вот сейчас бы сюда Лизу-Лизоньку из нашей библиотеки. Разве плохо было бы?
— Ага, а она тебя пяточкой бы придавила, и всех делов.
