От кед на мокром песке оставались четкие отпечатки подошв. Лиза оглянулась – ее уже нет, а след остался. Как будто позади нее, точно вступая в отпечатки, идет еще одна Лиза, только невидимка. Что-то в этом есть странное, правда?
Кеша, голый по пояс – рубаху он подвязал на животе за рукава, – упаковывал этюды. Мышцы на его спине красиво играли тенями. Лизе он совсем не обрадовался, как будто полдня разлуки для него сущий пустяк, и работы не показал. Недовольный собой, уводил глаза в сторону и на вопросы отвечал как будто через силу. У Кеши оставались еще бутерброды и чай в термосе, и Лиза быстренько и с аппетитом все это прикончила. А заодно похвасталась живописным мальчиком-рыболовом и его старым отцовским пиджаком, сплошь в дырках, наверное от орденов.
– Дырки от орденов? – задумался Кеша.
– Дырочки!
Лиза почувствовала, как исподволь, в кишках прорастает диковатый, колючий сорняк смеха.
Она взглянула на Кешу, как-то странно хмыкнула и начала раздеваться, – сначала медленно расстегивать блузку, пуговичка за пуговичкой, после чего решительно рванула молнию джинсов. Лифчик упал на песок поверх брошенной одежды, а белые трусики все еще парили в воздухе, когда, совершено голая, настоящая, невозможно честная и свободная (не обернулась ни разу!), она медленно побрела в ледяную воду, всей поверхностью кожи, зябко прихваченной ветерком, всем существом упиваясь смятением Кеши. Отмель никак не кончалась, по реке бесшумно скользил белый теплоход с синими полосами на скошенных назад трубах, полный какой-то неведомой и уютной жизнью, и еще ее мог увидеть давешний мальчик – ну и пусть! Всё – и ее ночные надежды и утренние слезы – сделалось далеким и даже смешным. Она начала громко хохотать, потом повалилась плашмя в воду и, не чувствуя холода, поднимала тысячи брызг – в них коротко загорались радуги; хохотала, встав на отмели в полный рост, наяда, искушающая Аполлона; хохотала, когда, расправив плечи, высоко поднимая ноги, шла к берегу и грудки, стянутые гусиной кожей, с синими ежевиками сосков, вздрагивали в такт шагам; хохотала, когда испуганный Кеша из солдатской фляги наливал трясущимися руками крепко разведенный спирт в крышечку от термоса и когда вытирал своей рубахой и одевал ее, и одежда царапалась песком.
Проснулась вечером. Кеша сварил картошку в мундире – она парила в кастрюле, стоявшей в центре круглого стола под оранжевым абажуром.
– Оклемалась? – спросил Кеша, сосредоточенно вскрывая большим охотничьим ножом банку с тушенкой.
В его глазах все еще метался испуг. Лиза лежала и думала, что обязательно родит ему ребенка, будет ждать вечерами, готовить еду и стирать его рубашки с запахом скипидара и пота. А он, вытерев большой тряпкой руки от краски, будет ее обнимать и легонько касаться губами шеи. А еще он будет ее рисовать обнаженной, и на нее, как на Данаю, тоже будет проливаться золотым дождем Юпитер.
– Ты умница, – нежно сказал Кеша, – на этом мальчике можно далеко уехать. Половина госпремии – твоя. Слово лауреата!
Весь следующий день Кеша писал мальчика-рыболова прямо во дворе, на фоне серого горбыля сарая, – на нем был тот же пиджак с дырками и кепка, сидевшая на ушах, и та же удочка из ошкуренной лещины. За каждый час работы Кеша платил мальчику пятьдесят копеек, и тот терпел. Звали мальчика Петей.
Когда уезжали, Петя попросил прислать с картины фоточку и пошел их провожать к автобусу. Он по-мужски держал Лизу под руку, намеренно приотстав от Кеши – тот, нагруженный этюдником и рюкзаком, шел впереди.
– Он тебя ебет? – вежливым баском поинтересовался Петя.
– Нет, что ты! – Лиза почувствовала, что допустила оплошность – надо было показать, наверное, что она таких слов не знает, и сделать мальчику замечание, что слово нехорошее.
– А чего так?
– Не знаю, – честно ответила Лиза и удивилась самой себе, что так естественно отвечает на такой неприличный вопрос, да еще заданный десятилетним мальчиком.
– Наши-то девки скотиной воняют, – сказал Петя. – А ты ничего пахнешь, чистая. Я пока маленький. А был бы большой – я б тебя…
– Что? – Лиза испугалась, что снова услышит нехорошее слово.
– Отчпокал бы, – важно сказал мальчик.
Лиза засмеялась, как будто Петя сказал что-то приятное, сняла с него кепку и кончиками ногтей поскребла под немытыми волосами скальп.
– Ты хороший, – сказала Лиза.
Три дня Лиза не могла Кеше дозвониться и поехала без звонка. И увидела, как в подъезд входит Лена.
У меня отпуск, и я строю дом. Помогает мне плотник из поселка Труд – Михалыч, покладистый мужик с молодым поджарым телом и старым изношенным лицом.
Из-за жары начинаем в пять утра. Михалыч, несмотря на похмелье, приходит минута в минуту – сквозь душный сон я слышу звук прислоненной к дереву велосипедной рамы и, лежа в палатке на тонком поролоновом матрасе, животом, грудью, щекой узнаю удары его шагов.
– Леха…, вставай…, а то это…, – он деликатно тормошит брезент палатки и застенчиво, скороговоркой, матерится, – нам эту, как ее…, ставить, не успеем…
