Как всегда, он привез литровую банку молока – только из-под коровы. Пока я завтракаю, Михалыч сидит передо мной на корточках и отрешенно курит. Я вытягиваю руку, нащупываю хлеб, отламываю крупный кусок, запрокинув голову, пью из банки, сквозь мутные стенки которой просвечивает солнце. Закуриваю: от первой затяжки кровь замирает, тело теряет вес, голоса птиц становятся громче, объемней – и кажется, что поют они внутри головы.
– Ну…, давай, что ли…, – говорит Михалыч, и я возвращаюсь.
Мы принимаемся за работу – пилим, строгаем, стучим молотками. Михалыч, случается, сердится и покрикивает, но мне это даже нравится, потому что выдает азарт. В перекур я выхожу на дорогу и, резко обернувшись, – издалека – любуюсь делом рук своих: есть что-то невыразимо прекрасное в строгой геометрии стропил, в четком ритме стоек, в целесообразности укосов на фоне неба и зеленых ветвей. Я медленно прохожу вдоль участка, раздавливая в пыль сухие комочки глины, и искоса, будто посторонний, подглядываю, как чередуются вертикали, как они сближаются, сливаются и снова расступаются, как поворачиваются, скрещивая диагонали, прозрачные стены, как в стропила, сведенные в мучительно острый угол, входит солнце, отчего остов становится черным и плоским, будто на чертеже.
Городская квартира, выданная в долголетнем унижении очередью, – только пристанище, ночлег, а человеку нужен – Дом. И я построю его, и окна сделаю где хочу, и двери, и крыша у меня будет с фокусом, а вечерами полюблю зажигать камин и смотреть на пляски огня. Я научусь давить сок из рыжей облепихи, делать настойки из ягод и закручивать компоты.
После полудня, когда жарит особенно нещадно, делаем перерыв, часов до четырех. Если в охоту, я завожу, на радость Михалычу, раскаленный, с обжигающими сиденьями автомобиль, и мы катим за пивом, на станцию.
Заканчиваем в сумерки – светлые, парные. На примусе, позвякивая крышечкой, кипит мой ужин, Михалыч наливает свой законный стакан и, не торопясь, выпивает, а на его щеке, в седой щетине, расставив ноги, как портовый кран, сидит комар и медленно накачивается кровью.
– ………! – говорит Михалыч.
– …! – соглашаюсь я.
Сегодня с утра занимаемся обрешеткой крыши – прилаживаем по месту доску и быстро – два удара на гвоздь – пришиваем. Дело спорится, круто наклоненная плоскость неудержимо ползет вверх, загораживая небо. Мы подбираемся к коньку, когда доносится со всхлипом:
– Сынок.
Внизу, среди сверкающих, как младенческая кожа, досок, – черная, укороченная высотой фигурка.
Лет пятнадцать назад на месте наших участков были кирпичный завод и поселок. Завод упразднили, потом ушла из колодцев вода (говорили, из-за карьера), жители разбежались. Теперь, случалось, они робко топтались у наших калиток, надеясь выпросить хоть какие-нибудь деньги за разрушенный фундамент или за уцелевшие плодовые деревья.
У меня растут пять яблонь – старых, разлапистых; этой весной они так отчаянно цвели, что остаться равнодушным было невозможно: я спилил сухие ветви, замазал культяпки садовым варом, вычистил и забил глиной дупла, перебинтовал, выбелил известью стволы…
– Они у меня хорошие, сынок, крепкие. У всех-то померзли, а мои поболели, поболели и оправились. Была, сынок, зима такая, с морозом, вот лет десять, сынок, лет десять. Мы уже не жили, а я все ходила к ним, сынок, ходила и плакала…
С призраками не торгуются. Я даю двадцать пять рублей.
– ………, – бормочет спустившийся с крыши Михалыч, – мог бы…, стаканом обойтись…
Когда-то и он здесь жил, и были у него дом, сад, работа – заталкивал в печь по рельсам тележки с сырым кирпичом. Но вспоминать Михалыч не любит – что прошло, то прошло. Он любит пиво и, вожделенно поглядывая на сверкающий автомобиль, бурчит под нос:
– ……..
Жара достает, мозги пульсируют вязкой краснотой, я смотрю вслед черной фигурке, удаляющейся неровной, с запинками походкой: есть, черт возьми, в этой тщедушной спине какая-то несомненная правота. И достоинство. Я оборачиваюсь к Михалычу – его взгляд делается нетерпеливо-ищущим, руки – тревожными: мое равнодушие к пиву (есть – хорошо, нет – и не надо) для него городская причуда, род сумасшествия, извращение.
