– Нет, Михалыч, нет, – говорю я, поймав севшего на штаны неповоротливого толстого слепня, и пальцами бережно перехватываю за крылышки – слепень вяло сучит ногами. Что это, детство? – я дотягиваюсь до заляпанной, с прилипшими опилками, жестяной банки, стоящей рядом с циркуляркой, прокалываю щепкой толстую упругую пленку и, зацепив немного зеленой краски, густо замазываю безглазую с нефтяным отливом голову. И отпускаю, подбросив с ладони. Слепень берет точно на солнце. Он поднимается все выше, выше, рисуя суживающуюся спираль, и наконец исчезает. Блаженно, словно сделал что-то хорошее, закинув руки за голову, растягиваюсь в траве – в ее сухом пряном подшерстке тихо копошится какая-то маленькая жизнь – и, закрыв глаза, слышу, как зазвенел велосипедом, прилаживая к багажнику пластмассовую канистру, Михалыч, как он, разбегаясь, часто засеменил, как заскрипела плохо смазанная цепь (три километра до Липны, там он оставит велосипед у родственницы и сядет в автобус). А вокруг стучат вразнобой молотки, взвизгивают пилы, верещат электрорубанки, пустынно, с участка на участок перепархивают искаженные горячим воздухом голоса, брешет собака сторожа, где-то у леса ссорятся вороны, трещит пускачом и никак не схватывает трактор… Жара укачивает, отгораживая от реальности тонкой занавеской, и уже кажется, что в круговороте всех этих случайных звуков сокрыто важное, предназначенное только тебе, сообщение. Занзибар – выбулькнуло вдруг из глубины и закачалось, как поплавок, на поверхности сознания: Занзибар. Неведомая страна, где всегда жарко, где, как в кино, кофейно-молочную гладь болот вспарывают реликтовые спины крокодилов, где сутулые буйволы жуют жесткие стебли, где нежатся золотистые львы, где, поднимая зарево оранжевой пыли, проносятся за горизонтом стада антилоп.
Сейчас я очнусь и пойду на речку Липенку, маленькую, метров в пять шириной, просвечивающую складчатым песком, где едва шевелятся продолговатые, спаренные с тенью мальки с пятнистыми спинками, где успевают отразиться и склоненная ветла, перебирающая длинными пальцами, и высокий берег с оползающим, как крем с торта, дерном, и сонно клубящееся облако. Я лягу в воду, спугнув мальков, и, наслаждаясь покоем прохладного потока, забуду, как мечется в черном провале зрачка безумная влага.
Сил у меня хватает только на то, чтобы переползти в тень, под высоченную липу, что даром досталась мне от какой-то бабы. В ведре, наполовину пустом, плавает листок, травинки и прочая летняя перхоть. Я пью, обхватив ведро ладонями, заглядывая в цинковый с колодезным эхом сумрак, и никак не могу напиться. Тепловатая вода проливается на плечи, грудь, живот и, задержавшись у запруды пояса, прорывается дальше, внутрь, внезапными отдельными струйками. Листья липы лениво шевелятся, янтарные на просвет, с клейким глянцем снаружи, матовые с исподу – в них слышны пчелы: желтый бесконечный звук среди голубого и зеленого. Я чешусь потной спиной о ствол, и в моем движении есть что-то сладострастное, – Занзибар. И травинка, со свистом вытянутая из шершавой трубочки, с белой нежной плотью после суставчика, сладковато-горькой, – Занзибар. И надрывный визг циркулярной пилы – усилие все сильней, все невозможней, вскрик и облегченное свободное рычание, – Занзибар.
Я хочу тебя.
