На другой день, как только солнце поднялось над опошнянскими крутоярами, Дзякунка и Рита с Борькой на руках, празднично одетые, были уже на базаре. Купили все быстро, и Дзякунка между делом расспросила у местных торговок, где лучше окрестить ребенка — тут или в Покровском. Бабы наперебой советовали ехать в Покровское: там батюшка молодой, бас у него хороший да и молитву читает всю. А тутошний уже такой старый хрыч, что только кряхтит да кашляет и ни читать не видит, ни по памяти не вчешет — забывает.
Покровского попа застали дома. Он стоял на крыльце в хромовых офицерских сапогах и новой, видать, вокресной рясе, сыпал курам пшеницу из ковша и рокотал басом:
— Цыпоньки-цыпоньки, путь-путь-путь…
Завидя прихожан, он нисколько не смутился, кивнул приветливо и сыпал курам до тех пор, пока не кончилось зерно. Потом отнес ковш на веранду, вернулся и сказал:
— Пожалуйте.
Батюшка и вправду был молод, красив лицом, хорошо выбритым вокруг желтоватой, с золотистым блеском бородки, еще и духами крепко пах. Последнее Дзякунке не понравилось. «Надушился, как жених», — подумала.
В светлице, завешанной иконами — в рушниках зі без рушников, стоял полумрак, потому что окна с солнечной стороны были закрыты ставнями, в красном углу тихо горела лампадка, и пахло пирогами с капустой.
Рита с Борькой, посапывавшим во сне, остановилась у порога и спрятала глаза под ресницами. А Дзякунка трижды перекрестилась на иконы, что едва мерцали в свете лампадки, потом сказала:
— Мальчика, святый отче, привезли окрестить. Не откажите, пожалуйста, а то мы издалека.
— Кума? — спросил поп, взглянув на Риту.
— Невестка, батюшка. А это внук — Борька, — поторопилась с ответом Дзякунка.
— Угу. Креститься умеете? — поинтересовался батюшка у Риты. — Нет? — вздохнул не тяжело и не печально, а как человек, которому это не в новинку, включил электрическую плитку и поставил на нее большую эмалированную миску с водой. Потом подошел к Рите, заглянул в лицо Борьке и сказал ласково:
— Спит младенец. Пусть поспит, пока вода согреется. А креститься, женщина, нужно так: складываете троеперстие, осеняете им лоб. Потом на живот, на правое и левое плечо. Попробуйте. — И чуть улыбнулся.
Рита подняла руку, ставшую вдруг тяжелой, и перекрестилась.
— Вот так, — удовлетворенно прогудел отец. — Просто и красиво. Обычаи предков своих нужно знать.
И обратился уже к Дзякунке:
— Кто же будет держать младенца? Вам, вы ведь знаете, нельзя. Матери тоже.
— А если матушку попросить? Может, она… Мы ведь в такую даль забрались… Уважьте, святый отче, — стала просить Дзякунка.
— Хорошо, — согласился поп. Попробовал пальцем воду, снял миску и поставил ее на стул, ближе к иконостасу.
— Крижмо есть? — спросил, идя к двери, за которой позванивала посуда и бубнило радио.
— Есть, отче, есть, — торопливо ответила Дзякунка и вынула из корзинки свернутый ситец.
Через минуту батюшка вернулся и надел епитрахиль, тускло сиявшую серебром и золотом, и в светлице стало еще торжественней. Потом вошла и матушка во всем темном, поздоровалась тихо, взяла из рук Риты Борьку и улыбнулась ему ласково.
Батюшка правил службу на память и быстро, как бы хороший плотник тесал. Бас его приглушенно рокотал и то становился громче, то переходил в проникновенный шепот; время от времени он трижды крестился, упруго и размашисто (тогда крестилась и матушка), и кланялся иконам — только головой, как избалованный вниманием публики актер или старорежимный офицер.
Борька, голенький, завернутый лишь в ситец — «крижмо», глазел на лампадку и не рвался из матушкиных рук.
Но вот батюшка умолк, взял со столика ножницы и выстриг в Борькином чубчике крестик, приговаривая: «Во имя отца, и сына, и святага духа». Затем матушка разоблачила Борьку, подала голенького на руки батюшке, и тот окунул его ножки в воду — раз, второй, третий, приговаривая через паузы: «Во имя отца… и сына… и святага духа. Аминь».
Рита чувствовала себя словно в полусне, будто в том, что совершалось сейчас, замкнулся весь мир и не было на дворе ни солнца, ни поповских кур, ни накатанной до ослепительного блеска дороги из Огюшни в Покровское.
— Дар божий, — мягко пробасил батюшка и чем-то намазал Борьке лобик, ножки, ручки.
— Отрекаетесь ли от дьявола? — строго спросил у матушки, чуть повернув к ней голову.
— Отрекаюсь, — покорно прошептала матушка.
— Дуньте и плюньте.
Матушка трижды легонько дунула и трижды легонько сплюнула. А когда священник пропел: «Елице во Христе креститеся и влекотеся», — отдала Борьку Рите и сказала:
— Можно одевать. А крижмо возьмите себе… Далеко вам охать? Ничего, скоро будет автобус, — потрогала бледным пальчиком Борькин нос, улыбнулась и, кивнув свекрови и невестке, вышла.
— Сколько с нас? — шепотом спросила Дзякунка.
— Как со всех, так и с вас, — вздохнул батюшка. — Пять. А если ребенка держит матушка — восемь.
Дзякунка достала из-за пазухи белый узелок, развязала его зубами и пальцами подала попу теплую десятку.
«Ишь отхватил за какие-нибудь полчаса», — подумала неприязненно и попросила смиренным голоском:
