Семьдесят лет прожил Свирид Хорошун и ни разу в жизни не стоял на базаре в ряду, чтобы выручить свежую копейку. Покупать приходилось: во время нэпа — коня, в войну — соль, спички и самодельное мыло, после войны пуд ржи как-то купил, чтобы грядку засеять. А торговать не торговал, хотя и было чем: картошка родилась хорошая и много, лук, чеснок, огурцы, яблоки в саду, груши, сливы синие венгерские, вишни… И все хорошего сорта, к тому же с молодого дерева, так как Хорошун дважды за свою жизнь сад, считай, заново пересаживал. Потому и родило как напоказ. Сушилось на узвар, засыпалось сахаром в бутылях, чтобы потом выиграться на самое лучшее питье — наливку. А больше раздавалось. Не всем, правда, а тем, кого Свирид считал людьми стоящими — не хитрыми, не подхалимистыми, работящими, каким был и сам: в работе — вол, в совете — мудрец, в компании — певец и весельчак.
За пятьдесят своих косарских лет никому не уступил Свирид Хорошун первой ручки, хотя были мужики и посильнее его, да, видать, не было у них той хватки в косьбе, какую имел Свирид. Случилось, правда, как-то, еще до войны, что Хорошун шел не первым в косарской цепочке, а вторым — за покойным Василем Карым. И не потому, что Василь косил лучше Свирида. Нет, просто председатель подговорил Василя поставить рекорд. Карый не был хвастунишкой, так и сяк отбояривался, потому что знал: не перекосит Свирида, хотя и здоровей его, и моложе на целых десять лет. Однако председатель настоял, и пришлось взяться за гуж. В селе до сих пор помнят, как все это происходило, и рассказывают младшим, даже детворе, чтоб учились быть рассудительными и не гонялись за ветром — его ведь все равно не догонишь. Если, к примеру, кто-нибудь брался за непосильное, его предупреждали: «Смотри, чтоб не получилось, как с Карым, — поднатужился, а потом и грех был». Это покультурнее. А большинство говорили напрямик: «Гляди, чтоб не пришлось подштанники стирать, как Василю Карому на рекорде».
А дело было вот как. До обеда Василь махал косой изо всей мочи — опередил косарей на целую ручку, хотя и исходил потом, а после обеда то ли съел мужик что-то не то, то ли переволновался, ну а к речке застирываться бегал. Это все видели, и домой пешком не дошел — на подводе доставили. Свирид, косивший вторым, несколько раз пускал косу почти у самых пяток Василя и говорил мирно: «Может, Василь, хватит?» Не насмехался, а просто так говорил, жалея хлопца. На другой день опять косили, и Свирид, как всегда, шел первым, потому что Василь слег. Так и не уступил Свирид своего косарского первенства никому — ни на сороковом году жизни, ни на пятидесятом. А там пошли комбайны, косилки, и косари стали не нужны.
Еще Свирид лучше всех подавал в барабан молотилки, и если он, а не кто-нибудь из подменных, стоял у барабана, машинист преспокойно спал под паровиком на соломе — не боялся, что барабанщик пошлет в барабан перетрушенный сноп и маховик сбросит ремень или еще что-нибудь случится от неловкости подавальщика. Машина гудела ровно, как улей с пчелами.
Можно было бы насчитать немало работ, в которых Свирид Хорошун был первым, но слишком уж много их переделано стариком за его век.
На пенсию вышел Свирид в шестьдесят пять, с медалью за хорошую работу и приемником «Рекорд», который подарило ему правление колхоза.
Теперь время Свиридово проходило в домашних хлопотах, вечерних беседах с одногодками да за курением. Жены у него не было никогда, потому что в войну с немцами, еще кайзеровскими, повредил ему осколок ту часть тела, которую Свирид называл «аппаратом». На старости, конечно, можно было бы взять какую-нибудь бабу просто для пары, чтобы хоть стирала да есть варила. И охочие случались — сами приходили свататься. Но Свирид уже так привык жить бобылем, что даже в переговоры с ними не вступал. Не хочу — и все тут.
