— Тельнов, ка мне! — хрипло вопил в сенях капитан. — Писталет сюда! За-ви эскадрон!
— Ну полно вам, полно… Идите-ка лучше спать… — рассудительно бубнил кто-то за дверьми и покряхтывал.
— Застрелю, са-абак!
— Полноте, говорю… Чего там… Все правильно…
Потом грохнула дверь в другую половину хаты, и все умолкло.
Котя повел Калюжного к рации и тихо объяснял там:
— «Береза» работает вот тут, в сторону — ни на микрон, кругом их станции, лай страшенный… Если услышите число тридцать четыре, зовите меня, это срочное сообщение. С богом!
— Приятного аппетита.
А в это время Стоволос, высоко подняв брови, отчитывал хлопца.
— Это несерьезно, Ваня. Мы учим вас, чтобы забрать в свою часть, в связисты, а вы гулянки справляете. Поймите, что попасть на фронт человеку необученному, необстрелянному — перспектива почти нулевая. Вас просто… убьют в первом же бою. Я понимаю, вы хлопец совестливый, самоотверженный, вам себя не жаль, но подумайте о маме…
Кондратьевна благодарно-умоляюще смотрела на него, вздыхала и утирала платком глаза, а Катя сидела понурившись. Когда она на миг поднимала голову, ее глаза лукаво стреляли исподлобья на старшего лейтенанта… Он, заметив это, стал еще строже, на щеках его выступил круглый маковый румянец, как у дивчины, а голос, и без того не очень мужественный, делался еще тоньше…
За время своих скитаний я видел много влюбленных и знал, что это такое — любовь, потому что от меня этого не скрывали, просто не обращали на меня никакого внимания, и по тому, как смело, даже дерзко-весело Катя встречалась со Стоволосом глазами, я понял, что она играет с ним, а не любит.
Котя ел красиво, благородно держа ложку, не повисая над миской, как делают почти все селяне и солдаты, даже Стоволос, и разговаривал с Кондратьевной и Катей, которая низко наклонила голову и быстро-быстро перебирала пальцами распущенный кончик косы:
— Дженджибаров, хозяечка, еще ребенок, но уже испорченный. Власть… Ему сколько? Двадцать семь. А уже капитан, имеет ординарца, в какой-то степени даже козачка. Кроме того, ордена, лампасы, сабля, бурка… Чапаев! Понятно, что Калюжный для него только ефрейтор… Если бы он не обидел Михаила Васильевича, поверьте, мадонна, — Котя прижал свободную без ложки руку к груди и слегка поклонился Кате, — я никогда бы не тронул его…
Катя резко встала и кинула сердито:
— Давайте, мама, гасить свет, я хочу спать!
— Пусть же человек доест.
— Пусть человек забирает миску и кончает ужин в той комнате.
Котя тихо засмеялся, обеими руками взял миску с кашей и вышел, закрыв за собой дверь ногою в блестящем хромовом сапожке.
Я откатился к стене, укрылся рядном и зажмурился. Ветер на дворе гремел чем-то железным, поскрипывала мачта, и тоскливо гудел сад.
— …Радиостанция РБМ-64 способна работать в двух режимах, — учительским тоном объяснял Стоволос в другой комнате, — микрофонном и телеграфном. Микрофонный режим применяется… Слушайте, Ваня, внимательно, это важный раздел…
Хозяйка что-то шептала Кате, а та сердилась:
— Ну такое вы придумаете.
— Ничего, ничего, он хлопчик смирный, ребенок еще совсем.
— Ой, ну такое…
Потом кто-то дунул на каганец, стало темно, только через комин струился приглушенный желтый свет.
— «Береза», я «Трава», вы слышите меня? — рассудительно произносил Калюжный, будто тот, кого он спрашивал, был где-то рядом.
По лежанке зашуршали босые ноги, чиркнула, загорелась спичка — и я совсем близко увидел Катю: прищуренные глаза сухо блестели за длинными и густыми ресницами, волосы упали на щеки, широкая белая сорочка остро натянулась на груди.
Она какое-то время смотрела на меня, свернувшегося в самом углу, потом тихо, только грудью засмеялась, и на щеках у нее задрожали две глубокие дужки-ямочки.
— Ох, какие же у него глаза, горюшко ты мое! Не глаза, а головастики! — удивилась она шепотом. — Пустишь тетку переночевать?
— Ложитесь, — я хотел отодвинуться еще дальше, ио дальше уже было некуда.
— Ну, ну, чего ты меня робеешь? Я не кусаюсь! — Катя быстро юркнула под рядно и хотела обнять меня за плечи, но я отвел ее руку.
— Не нужно, мне тепло.
— О, да мы еще и с гонором!
Катя зевнула, улеглась поудобнее и вмиг уснула. А я долго слушал потом, как она дышит — словно листва на дереве шелестит летним утром; как Стоволос вполголоса учил Ваню, время от времени приказывая ему не дремать; как стелила постель в той комнате Кондратьев-на, взбивая подушки, и устало потрескивал приемник.
Среди ночи меня разбудил тихий, вкрадчивый шепот над самым лицом и сильный запах винного перегара, забивавший мне дыхание.
— Ка-та… Катуша… — чьи-то цепкие пальцы быстро и больно ощупали мои бедра, живот и на какой-то миг замерли холодными клещами на груди.
— Что?.. Кто здесь?.. Катуша!..
Увидев прямо перед собой большие блестящие во тьме глаза и хищный оскал зубов, я вскрикнул и рванулся, чтобы подняться, но руки сильно прижали меня к постели.
— Кто? Кто это?..
Вдруг руки, державшие меня, увяли, и глазастое, оскаленное привидение, застонав, начало отдаляться, растворяясь в темноте. Оттуда донесся издевательски-поучающий шепот Коти:
