Правда, еще Софийка Малашкова с ребенком на руках сидит под ветхим плетеньком. Не плетень, а срамота одна. А лучшего сделать некому: на хозяйстве она да две тетки, и обе никудышные, только едят да бранятся каждодневно, а самой Софийке не до плетня: раньше каждую ночь подпирала спиной чужие саран да вербы с париями, своими и заезжими, а теперь ребенка нянчить надо. Интересно, знает ли она хоть, от кого этот ребенок, х-га-га!.. Сидит, цветет щеками. Даже издали румянцы видать. А сквозь плетень, за плечами у нее, тянется к солнцу сирень молодая и тоже цветет.
Санько направляется к Софийке, перепрыгивая глубокие, еще с весны колеи — следы трактора, что молоковозку к большаку таскал.
— Гоп! Гоп! — весело и легко выдыхает Санько, перепрыгивая колеи, а сапоги — рып, рып! Хорошую обувь офицерам шьют, тряпичный хром так бы не скрипел.
— Привет, девка, то бишь молодка! — говорит, подходя к Софийке, и садится рядом на лавочке из ольховой доски, треснувшей вдоль. А Софийка пых — и щеки сразу как две розы. Такая уж она: только заговорят с ней или сама с кем-нибудь, так и в краску.
— Спит? — кивает Санько блестящим козырьком на ребенка, шевелящего в губах новенькую соску. — О, уже и соску где-то раздобыла…
— Брат Мишко с Донбасса прислал, — отвечает Софийка и легонько прикусывает нижнюю губу, чтобы не сказать Саньку ничего обидного за его приветствие, а то… он ведь бешеный, смола в зрачках сразу так и закипит.
— А я, гад, сколько в районе ни расспрашивал, нигде нет сосок, — смеется Санько, и трудно понять, шутит он или правду говорит.
— Как будто тебя просили… — пожимает плечами Софийка, легонько, чтобы не разбудить ребенка.
— Не просили, так сам слышу, как он каждый вечер буянит. Он что, больной?
— Не-а… Так, что-то нервничает, — вздыхает Софийка.
— А не зовет папу, х-га-га?..
Софийкины щеки наливаются сиреневым румянцем, брови беспомощно дрожат, и она отворачивается с ребенком.
— Шел бы, куда разогнался.
— А я никуда и не разгонялся, а пришел навестить, — мирно отвечает Санько и смотрит на Софийкину спину, выглядывающую из глубокого выреза в дешевеньком вылинявшем платье. Спина хрупкая, в золотом против солнца пушке. И родинок много, мелких, как маковники. Санько отводит взгляд, а все же видит краешек разгоряченной Софийкиной щеки, кудряшки за ушами, пучок длинных волос, туго перевязанных зеленой ленточкой — Просто, без бантика.
Санько коснулся пальцем кудряшки и спросил, притупи: глаз:
— Сама накручивала или так отроду?
Софийка повела головой и уклонилась.
— Иди уж своей дорогой. Смотрят вон все, мне только и не хватало, чтоб и тебя пришили…
И стала укачивать ребенка, резко, неумело, не покачивала — трясла. А Санько подпер щеки ладонями и тихо засвистел. «Фью, фью», — выводил тоненько, не песню и не марш, а какую-то пустяковину. Потом перестал свистеть и спросил:
— Это не от того, который говорил: «Я такой, как ты, во всей Золотоноше не встречал»?..
— А ты шпионил… — прищурилась Софийка и снова прикусила губу, боясь задеть яростную Санькину гордость. Ведь видела она не раз, как возле клуба бросал он на землю парней посильнее себя и как горели при этом его отчаянные смоляные глаза. И знала, что даже те из ее подруг, чье сердце томилось по Саньку, как и у нее когда-то, еще школьницей, боялись услышать от него желанное «идем».
— Не шпионил, — равнодушно ответил Санько, — а шел поздно с работы и услышал.
Софийка молчала. И молчание это было по-женски упрямо.
Саньку это понравилось. Правильно. А то раньше, бывало, вечерами возле клуба только и видишь: кто б из хлопцев ни причалил к Софийке, гляди, уж захватил рукой тоненький стан, шепчет что-то, смеется уверенно и ведет. А она только озирается беспомощно и идет. Разве это девка? Глина!
Санько сбил на глаза фуражку и посвистывал, сжав ладонями щеки, и слушал, как за соснами, в другом конце села трахкают молотком по железу, наверное, крышу у кого-нибудь перекрывают. А за Софийкиной хатой, в Крамаровском саду, шлепают картами и молчат. Пока кто-нибудь не выиграет. Тогда или смеются аж до кашля, или ругаются.
«Трах-тах-тах…» — доносится с поля из-за сосен и отдается в висках.
«…ах-ах-ах», — откликается эхом в соснах, и кто-то из картежников гудит:
— А вот людям и воскресенья нет…
— Да разве ж это люди? Это у Якова Великодного, — отвечают ему с тонкой усмешкой в голосе, — Пятый сарай вымахал и кроет.
— Угу. Хоть без бога в душе, зато под железом…
— И выпадет же счастье человеку. Высекли деникинцы за то, что седло офицерское украл, а там, гляди, сорок лет в революционерах и проходил! Теперь только ухмыляется…
