— Ты говоришь совсем как мама, — сердито проговорил Франсуа. — Она тоже не верит в подобный союз. Но она не знает Сен-Клера, как его знаю я. Он любит всяческие интриги и если решит, что чего-то можно добиться путем брака с женщиной, он вступит в брак, послав ко всем чертям условности.
Светлые глаза Элеанор внимательно изучали его.
— И это тебя действительно так сильно волнует, Франсуа?
— Да. Это же
Элеанор улыбнулась.
— Что же ты собираешься делать?
— В настоящий момент я не могу сделать ничего. Сен-Клер перевез эту вонючую уличную бабу…
Выражение почти физической боли исказило утонченные черты лица Элеанор.
— …эту Хереви, я хотел сказать, в свою берлогу. Разве что собрать людей с оружием и снести ко всем дьяволам их грязную нору — что еще можно сделать?
— Очередной ход сейчас за Сен-Клером, — медленно проговорила Элеанор.
— Ну и что?
— Тебе нужно выждать. — Она пожала узкими плечами. — Может быть, он не собирается ничего предпринимать. У тебя есть доказательства, что он зарится на земли твоей матушки?
— Какие там доказательства? Нет, конечно. Не нужно мне никаких доказательств. Я просто знаю, что у него на уме.
— Не надо позволять этим мелочам выводить себя из равновесия, Франсуа. Учись у священнослужителей терпению и смирению. И жди…
— Жди!.. Вот этого-то я как раз и не хочу. Я должен действовать!
— Мне кажется, Франсуа, — грустно сказала графиня, — что поторопившись, ты можешь сделать ошибку.
Франсуа не нашелся, что сказать в ответ. Он мрачно посмотрел на жену, и ему показалось, что на ее гордых устах промелькнула еле заметная улыбка удовлетворения. Испытывая легкое раздражение, он все же отбросил мысль об этом и решил, что пора вернуться в замок, чтобы приложиться к кубку приправленного пряностями вина.
Так он и сделал: начал пить сразу после обеда, и к вечеру выпил уже очень изрядно.
Весной того же года принц Генрих, не имея средств на оплату своих наемников-фламандцев, прибегнул — и не в первый раз — к разграблению сокровищ, накопленных провинциальными аббатствами. Принцу удалось добиться, чтобы некоторые его сторонники, хоть и неохотно, но поддержали это предприятие. Но большинство аквитанских баронов поостереглись. Они боялись связываться с принцем, который воевал и с отцом, и с братом и не имел реальной власти ни в одной стране. Лишь очень немногие оказали ему поддержку, вручив значительные суммы в золотой монете. А золото — это то, в чем принц нуждался больше всего.
И принц решился.
Он прошелся набегом по церквям Бретани. Он ограбил аббатство Святого Марциала в Лиможе. Но последним и наиболее возмутительным поступком принца было ограбление ковчега в аквитанском Рокамадуре, где его наемники не только присвоили знаменитый меч, который по легенде принадлежал Роланду, но и совершили святотатство, осквернив мощи святого Амадура.
Меч впоследствии продали за неплохие деньги, и кое-кто из наемников получил обещанное.
Дальнейшее современники восприняли как перст Божий.
Принц подхватил дизентерию и сильно захворал. Когда Генрих прибыл в Мартель, его разместили в доме на углу рыночной площади, владельцы которого симпатизировали ему.
Его наемники, стоящие лагерем на площади, надеялись что их предводитель поправится — еще не всем было заплачено.
Граждане Мартеля закрыли ставни, задвинули на засовы свои окна и двери и велели женщинам, особенно тем, кто помоложе и покрасивее, сидеть по домам. Они тоже надеялись, что принц выздоровеет, ибо до граждан Мартеля дошел тревожный слух о бедственном положении наемников.
В комнате на верхнем этаже дома, окна которого выходили на площадь, принц метался в горячке. Его слуга, скрестив ноги, сидел за дверью покоя. Хотя дверь была закрыта, стоны больного и звуки рвоты были отчетливо слышны, особенно по ночам. Слуга ждал за дверью, пока наконец из комнаты больного не вышел личный капеллан принца, сведущий во врачебном искусстве.
Слуга, крепко сложенный парень с прямыми темно-русыми волосами и голубыми глазами, вскочил на ноги.
— Отец, ему не лучше?
Капеллан отрицательно покачал выстриженной на макушке головой.
— Боюсь, что нет, Гюйон. Его светлости теперь хуже, чем когда мы приехали сюда. Вынеси эти простыни вниз и прокипяти их в котле. — С этими словами священник швырнул слуге ворох замаранных тряпок, от которых исходила ужасная вонь.
— Будет сделано, отче.
— И позаботься, чтобы был запас чистого постельного белья. Единственное, что мы можем сделать — это молиться и держать его в чистоте. Потом приходи ко мне за благословением.
— Хорошо, отче.
Чувствуя, что смерть стоит за стеной, принц Генрих покаялся во всех своих грехах и совершенных преступлениях и послал записку своему отцу, в которой просил у него прощения за свое неповиновение. Он был настолько уверен, что скоро увидит ад, что раздал приближенным все свои земные пожитки.
