— Должны ли мы объяснить ему, почему хотим захватить Малика? — спросил Куинлан, все еще стремясь надежно прикрыть свои тылы.
— Мы должны ему все объяснить, — проговорил ЗДО, — хотя бы только для того, чтобы он знал, на что идет.
— Секретная служба, возможно, обеспечила нас надежным прикрытием, — заметил Грегус. — Я могу сказать Калли, что мы ищем Малика, так как он замешан в печатании фальшивых денег. Это, в конце концов, не ложь.
ЗДО удостоил Грегуса одобрительной улыбки.
— Неплохая мысль, Лу. К тому же она спасет наши задницы от порки в том случае, если ФБР удастся докопаться до наших истинных намерений. Впрочем, это маловероятно. — ЗДО поднял палец, еще раз предупреждая Куинлана и Уолтерса. — Напоминаю вам, что ни одно сказанное здесь слово не должно выйти из этой комнаты.
И, повернувшись к Грегусу, добавил:
— Займись этим, Лу. В случае необходимости обращайся прямо ко мне. И докладывай обо всем только мне лично.
Обнесенная тридцатифутовой стеной со сторожевыми башнями, льюисбургская федеральная тюрьма высится среди холмистых сельских просторов центральной Пенсильвании словно старинная итальянская крепость. Зловещее кирпичное здание, построенное в 1932 году в расчете на тысячу заключенных, сейчас содержит более полутора тысяч самых опасных преступников.
Здесь, в прачечной, находящейся в главном здании, где размещены камеры, Майк Калли гладил рубашки на гладильном прессе. Большинство из двадцати двух заключенных, которые работали в этом узком длинном помещении, громко перекликались, с трудом слыша друг друга из-за шума стиральных машин, сушильных центрифуг и прессов. Одни напевали песни в стиле реп, другие, фальшивя, высвистывали какую-нибудь мелодию, те, кто был в плохом настроении, разговаривали сами с собой.
Калли всеми силами старался отключиться от этого гомона, который не давал ему ни минуты покоя с того момента, как четырнадцать месяцев назад его привезли в тюрьму. Но полностью это было невозможно: у тюремной столовой те же акустические свойства, что и у шахты лифта, а в ней одновременно находятся несколько сотен заключенных. В тюремной жизни нет никаких удовольствий, зато многое раздражает — и прежде всего постоянный шум, громкая бессмысленная болтовня, хвастливый выпендреж и паясничание.
Калли потянулся за следующей рубашкой и увидел, что к нему приближается тюремщик, заведующий прачечной; на поясе у него бренчала связка ключей.
— К тебе посетитель, Калли.
Вопросительно взглянув на него, Калли положил рубашку под пресс и приготовился дернуть рукоятку.
— Я не внес в свой список посещений никаких фамилий, поэтому у меня не бывает посетителей, — сказал он. — И я не хочу никого видеть.
— Ничего не знаю об этом, — сказал тюремщик. — Позвонил надзиратель и сказал, что заключенный 52176, Майкл Т. Калли, стало быть, ты, должен явиться в комнату для свиданий. Сейчас за тобой придут.
Калли перестал работать и сурово уставился на тюремщика. Что-то стиснуло его грудь. Только бы не пришла Дженни, мысленно взмолился он. Только бы не пришла Дженни. Он предупреждал следователя, что ни при каких обстоятельствах не хочет видеть свою дочь. Она — все, что у него осталось. Его крошка. Его маленькая девочка. Нет, нет, она не должна видеть его здесь. Перед самым арестом он попросил ее не навещать его в тюрьме. И не писать никаких писем: читать их будет свыше его сил. Хотя и неохотно, но она обещала не делать этого. В предсмертной записке жена просила не устраивать ей никаких похорон, никакой заупокойной службы. Она выразила желание, чтобы ее кремировали, и Дженни развеяла ее прах над прудом на их небольшой ферме в Клифтоне, Вирджиния. Нарушив свой собственный запрет, Калли написал тогда дочери длинное письмо, в котором, как мог, постарался утешить ее, и все же попросил, чтобы она ему не отвечала.
— Пошли, Калли. Не создавай трудностей.
Калли задержал пресс дольше, чем требовалось. Когда он поднял его, на спине рубашки появилось большое рыжее пятно.
— Ну, натворил, — сказал тюремщик. — Придется тебя наказать. Будешь целую неделю швабрить по ночам.
Калли промолчал. Если он откажется пойти в комнату для свиданий, тюремщик тут же вызовет конвой. Его повалят на пол, наденут на него наручники и отведут в карцер, где он проведет две недели, а если будет сопротивляться, то и целый месяц. Но если и впрямь явится Дженни, стало быть, у нее какое-то неотложное дело. Ей скажут, что он отказался прийти и за это посажен в карцер. Это причинит ей ненужную боль. Уж лучше он сам ее вытерпит, чем заставит ее снова страдать. Только бы это не была Дженни.
