– Да вы хоть подумали, как ей сейчас страшно?!
– Но, но… послушайте, миссис Муркрофт. С ней была учительница. Она ненадолго покинула канцелярию. Мы очень беспокоимся. Мы решили позвонить вашему мужу, но…
Внутри меня все кипит, я сейчас врежу этой корове. Но в итоге я просто врываюсь в школу и рычу на молодого парня: «Где моя дочь? Где канцелярия?» Он открывает рот и молча показывает рукой направо. Я бегу в том направлении. Влетаю в пустой класс, спотыкаюсь о пластиковые детские стульчики и ведерки из папье-маше, и вот я – в другом коридоре и вижу – с табличками «Канцелярия» и «Paipearachd Oifig»,[24] и меня тошнит – насколько ненавижу гэльский язык.
Дверь не заперта, я поворачиваю ручку, и она открывается. Внутри Лидия: она забилась в угол, закрывая уши руками, светлые волосы прилипли к мокрому от слез лицу. Лидия поднимает голову и смотрит на меня, отнимает руки от ушей и, всхлипывая от облегчения, хрипит:
– Маааа-мааа!
Ужас в ее голосе и собственное чувство вины режут меня, словно нож.
– Что случилось, милая, что?
– Мама, они кричали и гнали меня, они выгнали меня сюда, они меня заперли, я очень испугалась, и…
– Теперь все в порядке, – я крепко прижимаю к груди ее маленькое тельце, стараясь лаской выгнать из нее и страх, и тяжелые воспоминания.
Я приглаживаю ее пряди, убирая их с лица, целую ее – раз, другой, третий – и говорю:
– Я забираю тебя отсюда прямо сейчас.
Она моргает, надеясь и не веря. Она совсем-совсем несчастная.
– Давай, милая, – я легонько тяну ее за руку.
Мы открываем дверь и идем обратно к школьным воротам. Нас никто не останавливает, никто даже не заговаривает с нами, все молчат. При виде нас пунцовые от стыда учителя застывают на пороге своих классов. Воцаряется тишина. Я распахиваю последнюю стеклянную дверь навстречу свежему морскому воздуху. Сейчас нам надо преодолеть путь до парковки – продраться сквозь строй детей, запертых на площадке, окруженной забором из сетки-рабицы.
Но они уже не орут, они все угомонились. Они лишь следят за нами: несколько рядов удивленных безмолвных школьников.
Я залезаю в машину, пристегиваю Лидию, и мы молча едем по извилистой трассе в Орнсей. Лидия начинает говорить только тогда, когда мы плывем на Торран.
– А мне завтра надо опять идти в школу?
– Нет! – выпаливаю я, пытаясь перекричать звук подвесного мотора и возбужденный плеск волн. – Хватит. Мы найдем тебе другую школу.
Лидия кивает, ее лицо скрыто капюшоном. Когда мы подплываем к маяку, она отворачивается и смотрит на воду. О чем она думает? Что она пережила? Почему взбесились дети?
Когда мы пристаем к острову, я вытягиваю лодку на сушу, и мы с Лидией идем домой.
Очутившись на кухне, где я разогреваю консервированный томатный суп, нарезаю «солдатиками» хлеб и мажу его маслом. Привычная пища. Помогающая успокоиться.
Мы с Лидией сидим за обеденным столом в нашей столовой, где на стене нарисован шотландский танцор. Меня что-то пугает в этой картинке – сильнее, чем обычно. Суть в том, что рисунки возвращаются. Я закрасила их почти до половины, но танцор и русалка видны из-под всех слоев краски. Надо было взять кисть побольше.
Танцор глядит на меня, бледный и загадочный.
Лидия почти не пробует суп. Она макает хлеб в тарелку и съедает половину «солдатика». Красная томатная жидкость похожа на кровь.
Моя дочь опускает голову и спрашивает:
– Можно мне пойти в свою комнату?
Мне хочется сказать ей «да». Пусть выспится и забудет этот день. Но сперва мне нужно кое-что выяснить:
– Что кричали дети в школе? Что значит «боган»?
Лидия смотрит на меня как на идиотку. Она успела немного выучить гэльский, а вот я оплошала.
– Это значит «привидение», – объясняет она и повторяет: – Можно мне пойти в комнату?
Я борюсь с паникой. Я съедаю ложку супа и киваю на ее тарелку.
– Пожалуйста, еще две ложечки, за маму.
– Ладно, – говорит она. – Да, мамочка.
Она безропотно съедает ровно две ложки, отбрасывает ложку и выбегает из кухни. Я слышу щелканье и жужжанье айпада. Пусть поиграет. Пусть делает то, что ей нравится.
Следующие час или два я развлекаюсь составлением планов бегства, сидя за столом с бумагами и ноутбуком. Мы не можем позволить себе вернуться в Лондон, да меня туда и не тянет. А если забрать Лидию и пожить у мамы с папой хотя бы месяц? Но дом в Инстоу тоже полон воспоминаний.
Я прокручиваю в голове сегодняшние события в школе.
«Боган, боган, боган, боган! Привидение, привидение, привидение, привидение!»
Почему они кричали «боган»?
Нет. Сейчас я должна переключиться на другое.
Итак, чем я занята? Я составляю Планы На Будущее.
Я бы с удовольствием осталась на Скае. Я подружилась с Молли и, вероятно, смогу снять домик возле Орнсея, чтобы быть к ней поближе. Но опять же, пожалуй, это безумие. Затягивать пребывание здесь – нелепо.
Факт в том, что у меня нет идей, что делать. Как нам выбраться отсюда?
И что особенно плохо, придется говорить с Энгусом. Продадим мы Торран или будем сдавать остров в аренду? Мы с Лидией запросто проживем на сумму, вырученную за Торран. Но имеем ли мы право на эти деньги? И что должен получить Энгус – после того, что он сделал?
