Холодные дни полностью

Признаться, я люблю темные ночи — долгие, тихие, совершенно безлунные, когда уже в двух шагах нельзя ничего различить. Мне нравится слушать их беззвучный шепот, нравиться купаться в невидимом бархате сумерек, бродить по мягкой траве, касаться их хрупкой красоты и неотрывно следить за тем, как преображается мир под накинутым сверху непроницаемым покрывалом благословенной темноты.

Многие пугаются кромешного мрака, кто-то спешит подсесть к яркому костру, кто-то ежится, невольно вспоминая рассказы о ночных чудовищах Приграничья и вечно голодных упырях. А мне не страшно. Мне хорошо. Удивительно спокойно и как-то по-домашнему уютно, словно вокруг величественной стражей возвышаются не молчаливые деревья, а родные стены, в которых невозможна никакая угроза и не посмеет притаиться никакой враг.

Ночь — это мое время. Час моей силы, моей власти и наивысшего моего пика. Ночью мне удается творить такое, за что я бы не осмелилась взяться при солнечном свете. Ночью я будто просыпаюсь от долгого сна и становлюсь такой, какой никогда не бывают мои многочисленные маски. Ночью я обретаю свободу…

Конечно, я и луну очень люблю. Какой-то странной, необъяснимой, противоречивой любовью. Она неумолимо тянет меня к себе, заставляет подолгу смотреть в темное небо, жадно изучая ее бледный лик и страстно желая дотронуться рукой до далеких звезд. Я не могу противиться ее чарам. Не могу отказаться от ее силы. Я схожу от нее с ума. Но, в то же время, боюсь когда-нибудь потеряться под ее ласковыми лучами. Боюсь того, что когда-нибудь не устою и в один прекрасный день… быть может, даже очень скоро… не сумею удержать то, что с каждым днем все сильнее рвется наружу. Мою настоящую суть, мою истинную природу, бьющуюся внутри, словно накрытый стеклянным колпаком мотылек. Это она так стремиться показаться миру в полнолуние, она неистово жаждет воспарить под облаками и с тихим смехом купаться в лунных лучах, как в просторной купели. Она жаждет свободы и с каждым прожитым днем, как мне кажется, становится все сильнее.

Не знаю, сколько еще я смогу ее удерживать. Не знаю даже, какой она будет, если мои силы все-таки иссякнут. Чувствую, что надолго их не хватит, и совсем не уверена в том, что ЭТО, вырвавшись на волю, будет выглядеть красиво и завораживающе, как первый полет новорожденный бабочки. Скорее боюсь, что прячу в себе нечто очень опасное и сомнительное. Нечто, от чего каждому, кто это увидит, станет сильно не по себе. Нечто странное и совершенно чуждое этому миру. Что-то такое, чего даже я ужасно боюсь.

На берегу небольшого ручья этой ночью удивительно тихо. Не стрекочут невидимые сверчки, не перекликаются друг с другом ночные птицы, не слышно голосов вышедших на охоту хищников, не шуршит в зеленой листве неугомонный ветер. И даже вездесущие комары куда-то резко подевались, хотя возле воды их всегда бывает видимо-невидимо. Тем более в такой глуши, куда завел меня Ширра.

Я неторопливо опустилась на колени, позволив быстро бегущей воде обнять мои бедра. Села намеренно прямо, стараясь раньше времени не смотреть вниз, на пугливо дрожащее отражение. На лоб немедленно упала длинная черная челка, привычно спрятавшая глаза, коса на спине давно расплелась. Намокшая рубашка, которую я даже в явное отсутствие оборотня не решилась снять, мгновенно прилипла к телу, обозначив все его изгибы и вполне аппетитные пропорции… даже жаль иногда становится, что некому оценить. Впрочем, если бы и нашелся смельчак, рискнувший коснуться моей смуглой кожи, то наверняка бы отшатнулся в панике, только раз глянув на спокойную и почти равнодушную к открывшимся ужасам воду.

Я не знаю, почему выбрала именно эту ночь, чтобы нарушить свое давнее правило. Не знаю, зачем полезла сегодня в ручей, намеренно избегая присутствия вездесущего Ширры и терзающих душу сомнений. Зачем рискую рассудком, стремясь увидеть то, что для неподготовленного зрителя грозит настоящим безумием? Для чего мне вдруг понадобилось узнать неприглядную правду о себе самой?