Молодой человек сказал «а-а», как-то по-козьи хохотнул и произнёс очень чётко, «Черемных»: обе «е» краткие и открытые, «ы» — как глубокое «и», «х» как в «ах», ударение на последнем слоге.
— Зовите меня просто Артём.
— Черемных, — повторил Блейель.
— Очень хорошо. Правда. А можно, я тоже у вас кое-что спрошу?
— Конечно.
— Ваши первые впечатления?
Блейель задумался, но ему ничего не пришло в голову. Кроме того, что Сибирь, похоже, населяли вовсе не сибиряки: всё, кто им ни попадался, выглядели по-европейски; или по-русски, если тут есть какая-то разница. Вряд ли это подходящий ответ.
— Извините, — сказал он, — я сейчас слишком волнуюсь.
Бюро оказалось тесной комнатушкой около двадцати квадратных метров. Два пухлых зелёных дивана из искусственной кожи, большой изогнутый стол, за ним два вертящихся стула, перед ним — два кресла. Несколько стеллажей, заполненных каталогами, гардероб с подставкой для зонтиков, вешалка для заказанной одежды, на стене — телевизор. За стенкой слева — узкий коридорчик, где теснились холодильник, микроволновая печь, кофейная машина и прочие кухонные принадлежности, там же шкаф-купе и туалет. Перед одним диваном стоял стеклянный журнальный столик, над другим висел плакат: «40 лет Фенглеру — мода, которая мне по душе!», с обложками журналов с 1955 по 1995 год. На полках сидело несколько соломенных кукол с носами картошкой, рядом с гардеробом с потолка свисал человечек, в пилотских очках и с крыльями, не стене за столом гирлянда светящихся пластиковых бабочек окаймляла календарь с немецкими пейзажами. Потолок был полностью выложен тонированными зеркальными квадратами.
Но Блейель всего этого поначалу и не заметил. У него пересохло горло и бурчало в животе. Его сверлили любопытные взгляды четырёх женщин, а Артём стоял позади, наверное, чтобы он не удрал. Сестра переводчика стояла, прислонившись к выступу стены рядом с тем диваном, где висел плакат «Фенглера». Блейель сразу её узнал, несмотря на нервозность. Она не была долговязой, как Артём, скорее невысокая и худенькая, но такая же курносая, с пухлыми губами, которые, казалось, сдерживают неуместное замечание. Рядом с ней — компактная брюнетка с бесстрашной белоснежной улыбкой и роскошным декольте. Далее — очень прямая блондинка, одухотворённо возводящая глаза к потолку. И справа, с распростёртыми объятиями, сама шефиня. Светящаяся оранжевая грива, живые глаза, властный рот — впрочем, это Блейель, может, и вообразил. Как и трое прочих, должно быть, в честь события, она нарядилась в одежду из каталога «Фенглер». Зелёную шёлковую блузку из коллекции «Spring Charms[9]» она украсила усеянной изумрудами брошью, белые лаковые босоножки — золотой цепочкой.
— Для неё это большая честь и личная радость — приветствовать вас в этом скромном помещении, — бормотал за его спиной Артём, в то время как Галина Карпова, воркуя, крепким, чуть с хрипотцой голосом вливала в уши Блейеля русскую речь. — Она надеется, что вы, несмотря на задержку, добрались хорошо, и хотела бы извиниться за причинённые вам неудобства от лица всего нашего народа.
— Да нет же, это совершенно излишне, — вырвалось у гостя.
Галина Карпова рассыпчато рассмеялась и пожала ему обе руки. В левой он так и держал портфель, содержащий грамоту и огромную двухэтажную коробку конфет. Он заметил надпись кириллицей над вторым диваном и подумал, что она, возможно, имеет какое-то отношение к «Фенглеру». Но буквы «ФЕНГЛЕР» настолько отличались от привычной надписи, что догадка показалась ему чересчур дерзкой.
Дерзкой, дерзкой — язык прилип к небу, на ум пришли пыльные губки, которыми в школе вытирают доски. И Хольгер, он-то уже и тогда за словом в карман не лез. Можно было поменяться. Хольгер прилетел бы вместо него, и никто ничего бы не заметил. И как он не додумался до этого раньше, вовремя! Ах, нет, что за бред. Фрау Карпова молчала, опустив руки. Артём тоже ничего не говорил.
— Ну, что ж, — прошептал Блейель и приподнял портфель. Но, как он увидел, преждевременно, потому что в этот же момент вперед выступила сестра Артёма и протянула ему руку.
— Соня, — лёгкий реверанс.
Потом брюнетка: «Наталья».
И одухотворённая: «Люба».
— Матиас Блейель, — выдавил он. — Я очень рад, для меня это честь, большая честь… значит, от имени фирмы «Фенглер»… с самым сердечным приветом от герра Фенглера лично… вам, фрау, фрау — Карпова… в благодарность за вашу… за замечательную работу… вручить вам вот это…
Его ослепила вспышка, и он понял, что во время речи глядел в пол. Соня держала фотоаппарат. А Артём, расправив плечи и оживлённо жестикулируя, восторженным голосом взахлёб произносил речь втрое длиннее, чем заикание Блейеля. Галина Карпова, сияя, по очереди глядела на гостя и переводчика. В завершение речи Артём, грациозно взмахнув левой рукой, возгласил: «Матвей Блейель!». Дамы зааплодировали, Блейель почувствовал, что краснеет, как советский флаг. Он суетливо сунул руку в портфель и вытащил конверт с грамотой. Углы конверта замялись, рамка вылезала с трудом. Делать нечего, придётся говорить что-то ещё.
