Дмитрий видел тело Алены на маяке, видел его на фотографиях. В холодном помещении морга, лежавшее на металлическом столе под грубой простыней, оно выглядело иначе. Не представлением, как на маяке, не просто объектом для съемки, как на фотографиях. Чем-то, что еще недавно жило, а теперь умерло по прихоти какого-то больного ублюдка. Прикрытым не потому, что такие правила, а потому, что сам мир стыдился того, что в нем произошло что-то подобное. Прикрытая простыней, белая и холодная, Алена не казалась спящей, не была умиротворенной – она была мертвой.
Когда патологоанатом поднял простыню, Савелий Иванович взглянул на дочь жадно, оценивающе, словно на прозекторском столе лежала не дочь, а добытый на охоте олень.
– Больной ублюдок, – тихо, почти задумчиво проговорил он. – Почему природа сотворила такого, а, Дмитрий Владимирович?
«И он ведь о конкретном ублюдке, не каком-то там абстрактном. А ведь это не Гоша. Наружка бдит, юноша никак не мог, алиби у него, невинен он, аки агнец. А где, на хрен, была наружка в ту ночь, когда компания тусовалась на промке? Или следили исключительно за Гошей, а вокруг ни глазком? И за его подружкой никак не присмотреть было? Да с маньяком небось локтями толкались! Дилетанты чертовы. А ведь какой шанс был бы!..»
Дмитрий знал, что был несправедлив. В наружке ограниченное количество людей, и следить за всем вокруг, не подозревая, что опасен не объект, а что-то рядом, – невозможно. И промка промкой, а алиби на время первого убийства было надежным и при желании проверяемым – тогда объект развлекался в клубе, где его видели многие, и часто.
«Из принципа проверю».
Но отец этот ему не нравился капитально. Не должен бы горюющий человек так себя вести и так говорить. Смотреть с азартом, а говорить о пустых абстракциях. Это ведь не чисто охотничье желание, чтобы в природе все было на своих местах, – охотники не про это, а как раз про то, чтобы природу ломать. Человек вообще такая тварь, что природу под себя переделывает, а не наоборот. Иначе говорили бы сейчас не в этом каменном здании, а в пещере, боясь и грозы, и хищников.
Дмитрий поморщился, поймав себя на мысли, что этот вот охотник на каком-то абстрактном уровне близок и ему, следователю, и тому самому маньяку. И какая странная все же семья. Хорошо, вот глава, которому жена поперек слова не говорит, а дочь бунтует. И всё? Не бывает так. Разве что…
– Скажите, Савелий Иванович, а когда вы с семьей переехали? И почему, если не секрет?
– В семьдесят втором. Из Иркутска. А туда в шестьдесят третьем, из Ленинграда. Директором на лесозаготовках работал, потом на пять лет сел.
Он произнес это так буднично, что Дмитрий сначала подумал, что неправильно расслышал. Да и мысли ворочались плохо – сказывалось напряжение последних дней и отсутствие нормального отдыха. Даже свидание в итоге обернулось работой, вот же жизнь!
– Простите?
– По экономической, за растрату, – так же спокойно пояснил Савелий Иванович.
«Ничего себе. Я бы скорее подумал, что за убийство. Вот так же спокойно взять топор и… но хм. Директор – и растрата?»
Дмитрий вспомнил, как выглядел домик. Да, просто, но со вкусом, с любовью обставленный, обжитой. Не похоже на жилье человека, которому надо рвать все на себя. Исправился? В тюремные исправления Дмитрий цинично не верил. Чудеса, конечно, случались, но вообще тюремная система на исправления не работала – иначе не бродили бы по стране такие толпы рецидивистов. Конечно, экономические статьи – штука особая, но все равно проистекают из характера, который камера лучше не сделает.
– И действительно растратили? – поинтересовался Дмитрий, на минуту забыв про Алену.
– Нет. За бухгалтером недоглядел, ну а когда за мной пришли – признал вину, чтобы не тянуть.
«Ничего себе».
– Почему?
– Потому что недоглядел. Моя, значит, ошибка, мне и отвечать. Ну а с бухгалтером тогда по-свойски разобрался, в переулке за складом. Он-то жаловаться, понятно, не стал, испугался, что его делишки всплывут. Что уж он наплел про побои, не знаю, да мне и дела до этого не было. И до жалоб его тоже. Даже знай заранее, что в милицию побежит, все равно избил бы в кровь. Лишняя статья? Шут с ним, отсидел бы лишний год-два, тут за дело, и не жаль было бы. Справедливо ведь? Справедливо. Вышел, встретил Женьку… удивительная женщина, даже прошлого не испугалась, поверила. Новая жизнь, получается. И на море всегда хотела, ну а мне где жить – без разницы, так что переехали. А там и Аленка родилась. Жили, растили, а оно вот как обернулось. Недоглядели, значит, где-то мы с Женькой, недосмотрели. Воли много давали, думали, дурь из головы с возрастом выветрится. Вот и выветрилась вся, с жизнью вместе. У вас, товарищ майор, дети есть? Нет? Значит, не представляете, каково это, когда вот так простыню с тела поднимают. Стою и думаю, как оно лучше, когда было вот так или не было.
– Нет, детей у меня нет. Но вашей потере сочувствую.
