— Ваши аплодисменты, дорогие коллеги, лишний раз, к моему удовлетворению, подчеркивают, что не правы те, кто берется утверждать, будто между нами, акционерами, и вами, тружениками, лежит какая-то пропасть и наши интересы, — а это ведь интересы общего дела процветания производства, а с ним и государства Российского, — часто (а не иногда, как смею утверждать и я, один из «приводных ремней» наших заводов), часто-де не совпадают. Тем больше в этом мнении я утверждаюсь, чем чаще мне доводится, по мере сил и возможностей, посещать ваши дома, своими глазами видеть и плохое, и хорошее в ваших семьях, а если представляется случай, оказывать тому или иному из вас посильную помощь. Мне довелось разговаривать со многими в ваших милых семьях, и я искренне рад, что наша встреча началась и проходит в столь дружественной обстановке. Нет, наша встреча — это не обычные будни, которые забудутся. Наша нынешняя встреча для меня лично — это большой и незабываемый праздник. И не побоюсь повторить: я горжусь, что именно мне довелось выступать перед вами. В этой светлой зале, смею себя и вас утвердить в такой мысли, нет людей равнодушных, среди нас нет посторонних. Мы единомышленники, сотрудники в большом, богом данном и богом освященном деле. Мы здесь сотоварищи и друзья!
Во втором ряду стульев позади директора прозвучали робкие, отрывистые и редкие хлопки его приближенных, но они потонули, заглушенные гулкой волной неожиданно проявившего себя многолюдья и многоголосья. В зале недоуменно обсуждали красивую, но расплывчато-общую, откровенно льстивую и выспренно-лживую речь председателя.
Генеральный директор, крайне возбужденный собственной речью, с алым румянцем на загорелом наигранно улыбчивом лице, грациозно опустился в кресло и не очень уверенно, уже сидя, с недоумением и трудом прорываясь сквозь громкий гул зала, сказал:
— Я готов предоставить слово сопредседателю от рабочих господину Кочурину.
Его услышали теперь разве что в передних рядах да в президиуме. Этакий малопонятный с первого взгляда и неожиданный поворот настроения в зале застал врасплох даже бывалого оратора Степана Кочурина. Он вышел из-за стола президиума и встал на самом краешке сцены, рискуя при неосторожном движении свалиться вниз.
На его бледных губах, полузакрытых густой щетиной усов, застыла застенчивая, виноватая улыбка человека, который искренне не понимает резкой перемены ситуации в зале, где спорят уважаемые на заводе люди. Но опытный зоркий взгляд вскоре отметил всеобщее расположение слушателей к нему, их избраннику, сопредседателю Совета уполномоченных. Волна шума схлынула, и на оратора как бы пахнуло явно дружелюбным, одобрительным говорком.
Кочурин, несомненно, заранее понимал всю ту полноту ответственности перед людьми, которая легла теперь на его плечи. Шутка ли сказать, каким огромным доверием уже облачили его две сотни избранных из числа десятков тысяч рабочих многих цехов и отделов этих огромных заводов. Почти незаметным движением расстегнул он верхние пуговицы, освободив худую, жилистую шею, которую сильно сдавил ворот черной сатиновой косоворотки.
— Говори, Кочурин, — подбадривали теперь его из зала.
И Степан Митрофанович, погасив улыбку и глядя, казалось, сразу во все четыреста глаз, тяжело размыкая губы, спекшиеся от волнения, глухо, но твердо сказал:
— Не величать друг дружку и не просить мы сюда пришли, а требовать.
Гул одобрения прошел по рабочей столовой.
— Тише! Не шебаршите! Дайте человеку сказать! — раздалось в дальних углах.
С первых этих слов Степан Митрофанович почувствовал, что сумел овладеть залом. Голос его теперь звучал уверенно, говорил он медленно и внятно, хотя и не так, как это принято на больших собраниях, не по-ораторски — по-семейному, без нажима на громкость.
— За нашей широкой рабочей спиной потоки материнских слез, горестные причитания жен и сестер наших, неуемный плач детей.
Напряженное и заинтересованное внимание царило в зале.
— И говорить мы нынче будем именно о нас, мужиках и бабах, прикованных невидимыми цепями нужды и нищеты к станкам, к машинам, к своим рабочим местам.
Многие в зале хорошо знали: говорит один из тех, кто еще в мае 1902 года шел за красным знаменем, впервые поднятым открыто, на глазах сотен казаков и солдат, полицейских и жандармов здесь, на Волге, небольшой горсткой мужественных и смелых рабочих людей.
— Нам нужны восемь часов для сна, восемь часов для домашних дел и ухода за детьми, а восемь часов мы на деле будем честно, с полной отдачей физических и духовных сил работать, как то подтвердил в своей речи генеральный директор, потому что без труда не вытянешь и рыбки из пруда, — спокойно и уверенно сказал оратор.
Серьезные, нужные, главные слова произнесены, а по лицам людей пробежала улыбка, раздался добрый смех. Эта кочуринская к месту вставленная «рыбка» сняла напряжение, смягчила сердца.
Генеральный директор заводов низко склонился к листу блокнота и сосредоточенно что-то записывает.
— Мы требуем немедленного увеличения заработка и на поденной, и на сдельной работах для всех категорий работающих.
