Кочурин знал, что уже сейчас бастовали паровозо-механический и сборочный цеха, готовятся к стачке рабочие котельного, вагоностроительного, судостроительного цехов и судоверфи. Сегодня в ночь объявлена забастовка у металлургов, готовы продемонстрировать свой протест и некоторые другие цеха и отделы. Надо было дать нужное направление этим выступлениям рабочих. И Кочурин сказал:
— Помните и разъясняйте другим: экономические требования никогда не заменят политических лозунгов русского рабочего класса. Наш лозунг: «Долой абсолютизм! Долой войну! Да здравствует Всенародное учредительное собрание!» Имейте в виду, что дирекция мобилизовала на борьбу со стачками и конторщиков, и вахтеров, и пожарников, и сторожей, до полиции и заводской охранки включительно. Из губернии к нам припожаловали опытные шпики.
Вот почему для защиты своих прав, жизни и свободы мы, рабочие, должны создавать по цехам и отделам боевые рабочие дружины, неустанно помогать дружинникам вооружаться, приобретая или изготовляя оружие рабочей обороны у себя в цехах.
— В этом я вам не потатчик! — выкрикнул один из мастеров.
— Пошла-поехала! Ух, как завелась наша Маруся! — громко выкрикнул Федор Миронович Петухов, избранный вместе с начальником своего цеха в Совет уполномоченных. А для рядом сидящих добавил: — Этого пугаться не стоит. Вестимо дело, грому тут, как у Ильи-пророка, но язык он у нас будет держать за зубами. Не будь я Грач!
Собрание окончилось, но и одной и другой стороне оставалось над чем крепко призадуматься.
Сказать, что нынче Егор Евлампиевич был особенно взволнован в ожидании важных известий и новых поручений от губернской партийной организации, а может быть, и прямо из центра, — значит, плохо знать его натуру.
Конечно, и среди самых твердокаменных соцдеков — большевиков люди по складу характера, по своему отношению к конкретным обстоятельствам разные. Да и у них в местной организации РСДРП все они, пожалуй, совсем не похожи один на другого. А ведь все из одной рабочей семьи, одного голодного и обездоленного роду-племени, одной общей страсти — победить в неравной борьбе российское самодержавие.
Хорошо еще, что в их организации почти все люди оседлые, на месте проверенные. Для подпольной деятельности революционер оседлого образа жизни должен быть особо стойкий, прямо сказать, двужильный. Вся его революционная энергия — быстрота реакции на быстротекущие события и бесповоротная решимость в бескомпромиссной классовой борьбе, весь его организаторский дар чаще всего до времени должны быть скрыты, может быть, даже от друзей и близких (разве что не все спрячешь от жены!). Годами вырабатывается на людях и в общении со многими людьми такое устойчивое, привычное для всех и каждого поведение.
Взять того же Егора Евлампиевича Тихого. Как бы и что его ни взволновало, а внешне он все равно, как всегда, спокоен и нетороплив.
Посторонний глаз увидит деда Егора привычно миротворным, незлобивым, может быть даже по-старчески в чем-то немного медлительным. Нынче дело иное. Нынче он сильно был взволнован.
Вот почему сегодня в ожидании важных вестей Егор Евлампиевич, славящийся в слободе постоянным домоседством и нелюбовью покидать свое место на заводе ли, в своей конторке, дома или в облюбованном и закрепленном раз и навсегда месте за одним из дальних столиков в питейном доме не из самых роскошных, но и не очень расхожих, никого не поставил в известность о своей отлучке. Тихо, если не сказать незаметно, задами слободки один-одинешенек подался на излюбленный им лесистый высокий берег Волги в двух-трех верстах от поселка по направлению к губернскому городу.
Лет двадцать назад по обе стороны от большака, а кое-где и от самой слободки еще гулко шумела густая дубрава. Теперь же на две-три версты от него, почти до самого берега Волги, она повырублена да повыкорчевана, и лишь местами трепетно дрожит на ветру молодой березняк, осинник да по закраинам болотцев кустится подлесок, сплошь заросший кипреем, а по воде — болотной осокой. Здесь над полными плавными водами Волги высоко подняли к небу разлапистые кроны остатки старого могутного приволжского леса. Он сохранился еще от давних-предавних, позабытых времен. Есть кряжистые вековые дубы, тенистые мощные клены, а по обрыву, низко нависая ветвями над водой, тянутся раскидистые вязы. Отсюда открывается живописная степная даль Заволжья, по которой распластали свои русла обе великие русские реки.
Сидит Егор Евлампиевич на старом кряжистом пне по-над самым берегом Волги в тени могучих кленов и вспоминает рассказ отца о том, как пришел в эти болотистые, покрытые вековыми пущами места крепкий, атлетического сложения военный человек, армейский подпоручик войска русского, грек по национальности, жадный до денег, хитрый, прижимистый и расторопный делец.
Тогда еще и самих Волжских заводов-то не было.
