Маринка быстро забралась в экипаж и удобно устроилась на мягких подушках. Брат успел показать сестре коробку со шляпкой, но держать ее в пути не дал. Путь, мол, длинный, устанешь, дорогая.
Серый в яблоках жеребец с пристяжной каурой резво взяли с места. Звонко зацокали по клинкеру, а затеи по булыжнику подковы, впереди была неблизкая дорога к поселку дымных Волжских заводов.
Нет, не работа у Ройтмана определяла теперь Маринкину жизнь. На семейном совете принято было решение учиться Маринке дома: Борисов пригласил двух репетиторов.
Щеголеват и неизменно галантен со своей ученицей был репетитор по математике и черчению — черноволосый и стройный молодой техник Григорий Борман. Но становился жестоковато-надменным и беспощадно требовательным, когда спрашивал заданное или ранее усвоенное. Можно было его не понять, переспросить один и другой раз. Однако забыть усвоенное, как любил повторять Григорий, «на века» Маринка не имела никаких прав. «Пройденное однажды — вспоминать моментально!» — таков закон репетитора. Поэтому и был он непреклонен при опросе.
Алгебра давалась Маринке труднее, нежели геометрия, а черчение было для нее отдохновением души. Карандаш и резинка, линейка и угольник, рейсфедер и циркуль — все это одинаково было послушно в ее ловких руках, под ее острым и точным взглядом, при ее удивительной усидчивости и трудолюбии.
И наконец настал день, когда Борман заявил, что уроки черчения прекращает и все освободившееся время они посвятят урокам по математике.
Занятия велись по строгой программе специальных классов гимназии, чтобы Маринка в будущем могла сдать математику за гимназию экстерном.
У Петра Ермова, наоборот, и намека не было на систему или определенный объем знаний.
— Здравствуйте, Марина Ивановна! Я пришел вести, надеюсь, приятные не только для меня, но и для вас душеспасительные беседы из литературы россов и их новейшей истории, — такими словами он начал их первое занятие. Тогда же попросил Маринку написать пробный диктант, чем немало смутил свою слушательницу, которая с большим трудом могла разве что выписывать небольшие тексты из книги для чтения, И буквы получались при этом неровные, а строчки то ползли круто вверх, то вдруг опускались вниз. Тетрадями в линейку она никогда не пользовалась.
Пунцовая от волнения, с пером в руке, беспомощная и подавленная, сидела Маринка, низко склонясь над линованным листом белой бумаги, но так и не решаясь испортить его своими каракулями.
А воодушевленный тишиной и большим вниманием своей ученицы молодой репетитор ходил от окна к двери, затем обратно, заложив руки за спину, и медленно, слегка по-волжски окая, вдохновенно диктовал, читая нараспев:
— Надо так и писать, как в народе говорится, — говорил Петр, — не «рекруты» — это по-книжному, а «некрута» — здесь и рифмовка опирается на народное окончание, на «а», скажем, не слесари или инженеры, а слесаря, инженера. И дальше идет, сложенная народом, я бы оказал с некоей лихостью, игривостью, припевка:
— Написали? Давайте проверю, — подходя к Маринке, весело сказал Петр.
А Маринка сидела ни жива ни мертва, румянец схлынул со щек, и язык ей не повиновался.
Петр увидел девственно чистый лист линованной бумаги, но не смутился.
— Добро! — как ни в чем не бывало, продолжал он. — Теперь мы разучим это маленькое народное восьмистишье, на мой взгляд, шедевр современного народного стихосложения.
И Маринка с ходу слово в слово повторила эти поулочные припевки, которые уже не однажды слышала в поселке.
— Чудесно! — похвалил Петр.
После этого урока Маринка твердо решила заниматься с Петром Ермовым только литературой и историей, а писать взялась учиться сама. И прослыла вдруг зазнайкой и задавакой. Знакомые молодые люди оставляли, случалось, на ее имя записочку с изъявлением своих дружеских чувств или просьбами пойти, например, на спектакль рабочего театра. Маринка прочитывала записочки, но сама ответных записок никогда не посылала. Приходилось парням находить момент, чтобы устно повторить свое приглашение, и тогда, естественно, Маринка или отказывалась пойти, если не могла, или соглашалась.
— Ефросинья Силантьевна, — жаловался Маринкиной тетке Гришин товарищ Миша Крохин, — вы бы хоть подсказали Марине. Такая милая, работящая, умная девушка, лишенная всякого жеманства, теряет все свое обаяние из-за непонятного афронта.
— О чем ты? Растолкуй мне, что за этим непонятным словом стоит.
— Да уж больно барыньку из себя разыгрывает, — напишешь ей записочку, с добрым дружеским расположением напишешь. Но ответа не жди. Только при случайной встрече из нее ответ этот и выдавишь. Ни к чему, мне думается, эта столичная заносчивость.
