— Такую школу в наших условиях можно открыть лишь как частную школу мадам Борисовой, — сказал Григорий.
«И как это я, тертый калач, до сих пор не придавал никакого значения тому действительно верному шансу, который при умелом подходе к делу может иметь обладательница всех тех многочисленных справок и дипломов, что Маринка вывезла во второй свой наезд в Москву», — невольно подумал брат.
А Маринка сообразила, что немалую помощь в открытии собственного «дела» могла бы оказать жена главного инженера Волжских заводов, с которой она месяца два назад познакомилась у Ройтмана. Маринке пришлось учить ее делать искусственные цветы. Та даже стала присылать за Маринкой выезд своего мужа. К счастью для Ройтмана, барыня быстро уставала от работы, которая требовала большого напряжения и усидчивости. И Маринка часа через полтора возвращалась к себе в мастерскую.
Старик получил возможность все чаще оставлять свою помощницу в мастерской одну, отправляясь по именитым заказчикам. Это позволяло Марине почувствовать вкус настоящей самостоятельности в работе, и теперь она ничуточки не страшилась стать сама хозяйкой швейного заведения.
А вскоре через верных дружков и приятелей, не без содействия Зины Рокотовой и ее муженька ненаглядного, известного всему поселку полицейского ротмистра, а также доброхотной второй половины главного инженера, было получено разрешение местных властей, и Марина Борисова ушла от Ройтмана, открыв свое дело.
Бедный старый еврей, как он долго и униженно просил мадемуазель Борисову войти к нему в дело на равных, какие только не сулил он теперь ей златые горы, но Маринка хотя и держалась скромно, если не сказать робко и застенчиво, как и прежде, но в своем решении была непреклонна.
И вот на дверях дома, нанимаемого Борисовыми, появилась небольшая, как на дверях докторов или адвокатов, но далеко видная с большака дощечка, изготовленная друзьями Василька из гальванопластины с яркими каллиграфически выведенными, пожалуй даже торжественными, буквами: «Частная школа женского рукоделья Марины Борисовой». Более мелким шрифтом, иным почерком и с другим наклоном было указано, что здесь обучают кройке и шитью дамских и мужских (трепещи, Ройтман!) вещей, шляпному, цветочному делу и золотошвейному искусству. И совсем меленько: «Плата за обучение умеренная».
В рабочем поселке слава об этой мастерской разнеслась молниеносно. Плата за обучение здесь была очень скромной. Мастерская предоставляла слушательницам право работы только на себя и свою семью. Слыханное ли дело, чтобы ученицы работали не на хозяйку, а сразу кроили и шили на своих детей или на самих себя!
От желающих посещать школу М. И. Борисовой не было отбою.
Особенно усилился приток после первых занятий, когда женщины увидели, что хозяйка мастерской хочет дать им не просто формальные знания и обычные навыки по шитью несложных вещей, а учит по-настоящему, как в отличных портновских школах. Она учит делать чертежи, а по ним и выкройки, самостоятельно производить замеры и затем самой кроить, показывает различные способы украшения одежды затейливой модной отделкой цветами, обучает изготовлению простых, дешевых, но модных дамских шляпок.
— Хозяйка наша, видать, столько знает сама, что ни капельки не боится нашего в будущем с ней соперничества среди слободских заказчиц, — случайно услышала Маринка восхищенный возглас одной из прилежных своих учениц — красавицы Фрузы.
Ей отвечала Зина Рокотова:
— Неспроста к мадам Борисовой вон сколь администраторш да полицейских женушек позаписалось — сама видела, надежные привезла из Москвы аттестации.
Словом, частная школа рукоделия удивительно быстро приобрела очень большую популярность среди населения.
— С Марьей Иванной, — так теперь все мамаши и бабуси стали называть Маринку Борисову, — девочкам можно дружить надежно, дурному не научит, сама ить какая самостоятельная. Позавидуешь ее братцу!
Итак, решено. Маринка начинает работу среди женской молодежи рабочего поселка. И ей известно — это теперь уже официальное поручение местного партийного комитета РСДРП.
Для парней и девчат с соседних улиц, улочек и тупичков дом Борисовых не перестал быть и местом приятных встреч, бесед и танцев.
Молодежь туда ходила охотно. Кто несет гитару под полою, кто — мандолину, не то — балалайку, а кто и с гармошкой. Если захватят четушку или бутылку — на общий стол пойдет, хозяева не осудят. Ну, а девицы шли и потанцевать, и по душам посудачить и о парнях, и о заводской заборной лавочке, что не переставала ущемлять бюджет бедных людей. Уверены были родные — дом этот далек от всякой политики, ну а если опрокинут парни по чарке да потанцуют вдосталь с девчонками, какая тут убыль да невидаль.
Как принято, идут на прогулку посередке мостовой и друзьям и подружки, семечки лущат. Целой ватагой шествуют, а где-то и разобьются по парочкам — да в приволжский лес. Каждая парочка следует своей тропой, своей лощинкой, пробивается сквозь свою чащу кустарника. Выходят же рано или поздно на один возглас; «Пароль!» Оттуда — на указанную лесную поляну.
