– К черту! – гаркнул Пещерник. – Нет таких крепостей, чтобы мы не взяли! Голицын, организуй наряд, выезжаем через три минуты! Ты с нами, Андрей Николаевич? Или с бабами интереснее?
– Пожалуй, – кивнул Андрей. – Только… может, без помпы, по-тихому?
По-тихому не удалось, действовали по инструкции. Подвалили на трех машинах, с ревом сирен. Одна группа въехала в задний переулок, перекрыла путь к отступлению, остальные двинулись по фронту. Милиционеры были вооружены табельным оружием. Смысла стучаться не увидели, просто вынесли калитку, растеклись по двору перед крупным кирпичным строением. Переулок находился на краю городка – фактически за пределами жилой зоны. Несколько домовладений, закрытая куриная «ферма» – и скромный домик гражданина Гальянова площадью в пару сотен квадратных метров. «И на хрена он снова взялся за старое? – ворчал, присаживаясь за беседкой, Пещерник. – Жил бы как все – никто бы и не тронул. Почетный пенсионер, мать его за ногу…» То, что присели, было правильно. Из распахнутого окна жахнул выстрел! Тех, кто находился на открытом пространстве, будто веником смело. Только простреленная милицейская фуражка покатилась по двору.
– Гальян, ты охренел?! – проорал Пещерник. – Башкой тронулся?!
Из окна прозвучал дьявольский смех, снова бабахнуло – похоже, из охотничьей двустволки. Стрелял определенно не Гальян – видимо, родственник «с биографией». Покатилась по полу пустая бутылка, все понятно. Люди спрятались – благо было где. Помимо беседки были баня, грядки и даже зимний парник с облицованной кафелем кирпичной кладкой. Перебежал отчаянный сержант – хотел укрыться на крыльце в слепой зоне. В принципе, укрылся, но пришлось катиться колбаской, спасаясь от выстрела.
– Заходите, суки! – орал пьяный голос. – Я вас чаем угощу!
Милиционеры открыли дружный огонь по окну – били из всего табельного оружия, что имелось. Даже Шура Хижняк и Голицын усердствовали без меры. С обратной стороны беседки сидела Елисеева, ясно давала понять своим видом, что у войны не женское лицо. «Не убивать! – неистовствовал Пещерник. – Брать живым!» Судя по всему, это был не приказ, а рекомендация. Возникла пауза. Было слышно, как преступник в доме перезаряжает ружье. Выскочил в проем – оскаленный, с перекошенным ртом, но выстрелить не успел. Град свинца ударил по окну. Он пошатнулся, выпустил ружье, пропал из виду. С воплем «Не стрелять!» к окну устремился отчаянный милиционер, в прыжке перевалился через подоконник. «Чисто!» – прозвучало из дома. Послышался треск с обратной стороны – группа, что находилась сзади, выламывала дверь черного хода. Дружно бросились все, полезли на крыльцо. Выламывать не пришлось – милиционер, находившийся внутри, открыл двери. Стражи порядка растеклись по особняку, хлопая дверьми, топая по лестнице. Андрей тоже вошел, держа пистолет наготове. В комнате со смятой кроватью валялся у окна «бедный родственник» – практически голый, в семейных трусах в горошек, с ухмылкой на перекошенных губах. Он получил две пули в грудь. Убитому было лет сорок, и «биография», судя по обилию наколок, была обширной. В комнате пахло алкоголем, разбившаяся бутылка явно была не пустой. Все делали правильно – не стоило рисковать жизнями личного состава.
Дом обыскивали тщательно, заранее перекрыв все выходы. Хозяина нашли в шкафу в гардеробной комнате – за ворохом одежды на плечиках. Мужчина лет шестидесяти трясся от страха. По залысинам струились крупные капли пота. Оперативники собрались, с интересом разглядывали находку.
– Это не я… – шептал мужчина. – Я кричал Борьке, чтобы не вздумал стрелять, а он не слушал, шары залил… Как бы я его остановил?
– Значит, имелись грешки за душой, раз сразу палить начал, – хмыкнула Нина Витальевна.
– А кто из нас безгрешен? – философски заметил Пещерник. – Мы всё понимаем, Михаил Давыдович, в данной ситуации вы не могли повлиять на своего родственника, и следствие это учтет. Выходите, давайте руку, дался вам этот шкаф? Давайте, Михаил Давыдович, смелее, свои же люди, не обидим.
– Залетел ты, барыжник, на все деньги, – оскалился Голицын.
Гальянов уперся, как баран. Пришлось доставать – осторожно взяли под локти, перетащили. С человеком было что-то не так. Смертельная бледность покрывала упитанное лицо. Он театрально держался за сердце, тяжело дышал, глаза закатывались.
– Михаил Давыдович, а ну, не дури, – строго сказал Пещерник. – Будешь тут изображать умирающего… Эй, приятель, ты что нас пугаешь? А ну, прекращай…
Ноги у человека обмякли, он уже не мог стоять самостоятельно. Дыхание стопорилось. Это уже не было симуляцией! Его опустили на пол. Мертвецкая бледность расползалась по лицу, в приоткрытом рту образовалась пена. Андрей первым сообразил, что дело плохо. Нагнулся над умирающим.
– Эй, «Скорую» вызывайте, быстрее! Михаил Давыдович, облегчите душу, прошу вас, – зашептал он. – Кто вам привозил вещи – ну это, последние? Даже не кто, а от кого – вы должны это знать. Сделайте хорошее дело, Михаил Давыдович, прошу вас – и самому же станет легче…
