Одного не знали туляки, что следом за Телятевским гонятся царские войска, и обложат они Тулу, как весь год перед тем держали в осаде Калугу. До сих пор хоть и много войска в Туле сидело, да все ж подвоз был. Мужики со всей округи хлеб и огородину везли, скот пригоняли, – благо Шаховской по-божески платил, не скаредничал. А вот как ни входа, ни выхода из города не станет, чем тогда кормить экую прорву народа?
Только что Болотников разместил казаков и мужиков в палатках и в землянках вдоль берега Упы, подошли остатки войска Телятевского – замученные, оголодавшие, многие раненые. Пришел с ними и сам Телятевский, мрачней тучи. За два дня стариком стал. Все за голову хватался, а не говорил, что с ним, – ранен, что ли, или заболел.
Болотников только головой качал, глядя на него.
Шуйский не шел, и в Туле стали думать, что, может, он повернул к Москве.
Шаховской послал разъезды, чтоб ему дали знать, если где покажутся царские войска.
На третий день к вечеру прискакал казак и поведал, что за семь верст от Тулы, у речки Вороньей, показался передовой отряд стрельцов и стал на ночлег на берегу реки.
Шаховской позвал Болотникова, Телятевского и княжича Петрушу и сказал, что незачем людей тратить. В Туле стены крепкие – лучше отсидеться, покуда Дмитрий Иванович придет, а то разобьет их Скопин-Шуйский, как Телятевского, тогда всему делу конец.
Телятевский все молчал. Болотников согласился. Он понимал, что после поражения Телятевского рисковать войском нельзя. Придет Дмитрий Иванович, а у них и войска нет. Очень не хотелось ему садиться в осаду, а коли нужно, что поделаешь. Бог даст, на этот раз не надолго. Со дня на день Шаховской Дмитрия Ивановича ждет. Трудней всего было уговорить Петра Федоровича. Не хотел он в осаде сидеть. Рвался в бой, да и Дмитрия Ивановича не очень ждал.
– На что он вам – дядька мой, – говорил он. Царевич был трезв и сердит. – Не идет, стало быть, трусу празднует. Ну и пес с ним. Я ведь не хуже его царской крови. Отец-то мой, Федор Иванович, тоже царем на Москве сидел. Его весь народ любил, тихий он был, милостивый, молельщик. По нему и меня почитать будут. А как я Шуйского расколочу, и того больше полюбят. Как сюда я шел, небось, стрельцы по городам врассыпную бежали. Пустите меня со Скопиным переведаться. Увидаете, какой я воин.
– Ладно, Петр Федорович, – отвечал ему Шаховской, – вот как поближе подойдут, ты вылазку и сделаешь. А покуда поучи малость своих казаков. Ишь они у тебя загуляли вовсе. В седле, чай, не усидят.
– Тут с вами святые божьи, и те сопьются, – с сердцем сказал царевич. – Поглядел бы ты на нас, как мы с Волги шли!
– Ладно, говорю – ближе подойдут, выходи, а покуда нельзя. Дай и болотниковской рати передохнуть после похода.
Болотников вернулся в свою стоянку сумрачный и сказал своим, чтоб ложились спать, вылазки не будет, не приказал Шаховской.
Михайла ушел в землянку, где он стоял со своими, кликнул Невежку и рассказал ему, на чем порешили воеводы.
– Это, стало быть, опять в осаде сидеть, может, полный год, – заворчал Невежка. – Ну нет, Михалка, терпенья моего не стало. Просил я тебя, как нас сюда Иван Исаич посылал, – пусти домой. Не пустил. Ну, а ноне я и просить не стану. Уйду.
– Да как уйдешь-то? – спросил Михалка. – Чай, не выпускают караульные из ворот.
– Почто из ворот? Я тут все места излазил. Речка Тулячка тут есть, в Упу текет, курица вброд перейдет. Караула там нет – так вброд на коне за стену и выедешь.
Михайла задумался.
– Погоди малость, Невежка, все одно рано, не спят еще в городе. Я скоро ворочусь.
Михайла пошел к казачьему стану, разыскал палатку Гаврилыча и вызвал его.
Молча привел его Михайла на берег Упы, сел у самой воды и его усадил.
– Слыхал, Гаврилыч, что наши воеводы затеяли – вновь за стенами отсиживаться. В Коломенском сидели, покуда нас что тараканов выкурили, в Калуге чуть что не год сидели и опять в Туле ладят сидеть. Этак мы все портки протрем. Не в чем и в Москву итти будет. Там вон, на Вороньей, стрельцы засели, казак говорит, лагерь разбили, ночь ночевать будут. Отсюда семь верст всего. Враз доедем. Одному-то мне с мужиками, пожалуй, не одолеть – у них пищали. А вот кабы вы – ну хоть сотня да нас полсотни. Мы б, как все полягут, выбрались бы – знаем мы тут ход – да на их, на сонных, и вдарили б. Расколотили б за милую душу. Они б наутек, а наутро наши, как прознают, всем войском за ими? А? Что скажешь?
– Там, гуторят, сам Скопин-Шуйский, – проговорил Гаврилыч. – Он Телятевского-то князя, чув, як разгромыв? До цього часу не опамятуется.
– Так ведь сонных, Гаврилыч. Смотри, ночь-то какая. Хоть глаз выколи. Мы коням травой копыта обмотаем, чтоб не услыхали. А зато самого Скопина разобьем. Любо?
– Чого ж не любо, як разобьемо.
– Так не хочешь? – нетерпеливо наступал на него Михайла. – Ну, когда так, одни мы, мужики, пойдем. Все одно, не удержать мне их. Не хотят в осаде сидеть. Разбегутся. Один конец: либо сена клок, либо вилы в бок. Прощай, лихом не поминай.
Михайла вскочил, но Гаврилыч придержал его за полу.
– Пидожди ты. Не думав я, що ты такий прыткий.
