«Прости. Мне так жаль». Прошлой ночью Джулиан сказал это, наверное, раз сто, но «прости» было у него вроде нервного тика, мгновенным ответом почти на все. Так было всегда. Джулиан извинялся даже за то, что не имело к нему никакого отношения, и хотя в минуты просветления Флора понимала, что его извинения – это форма эмпатии, еще ей казалось, что это отчасти прием, чтобы обезоружить ее, – и кого угодно! – помешать возразить и не дать расстроиться. Теперь она видела все эти «прости» совсем в другом свете. Джулиан извинялся не потому, что ей не досталась роль, или Руби весь день вела себя как чудовище, или свинина сгорела, пока Руби вела себя как чудовище, – он извинялся за свои грехи. «Прости, прости, прости!» Танец, в который Флору вовлекали, но которого она не понимала. «Ты слишком часто извиняешься», – иногда говорила она Джулиану. Ха.
И ужасно было, как легко Флора представляла Джулиана и Сидни вместе. То, что Джулиан был объектом желания и в компании, и в большом мире, само по себе Флоре нравилось. Она видела, что Джулиан эмоционально открыт до такой степени, какая большинству и не снилась. Он спокойно обнимал людей за плечи или в порыве чувств прижимал к себе. Он всех утешал и подбадривал. Флора годами наблюдала, как с Джулианом флиртуют другие женщины – и мужчины, – и всегда поражалась его тонкости, его способности вести беглый огонь достаточно долго, чтобы другой не чувствовал себя отвергнутым, но недостаточно долго, чтобы создалось ложное впечатление. Или она просто видела то, во что хотела верить?
Прости. Прости.
Она услышала, как Джулиан спускается по лестнице, и попыталась разобраться в своих чувствах. Ей его не хватало; она его ненавидела. Она хотела, чтобы он ушел; ей было нужно, чтобы он остался. Флора не осознавала, сколько сил вложила в мифологию своего брака, пока он прошлой ночью не рассыпался прахом. Она прожила всю свою взрослую жизнь с этой верой: Флора и Джулиан встретились, быстро полюбили друг друга, Джулиан – сам того не желая, Флора с – азартом собаки, гонящейся за блестящим красным мячиком. Джулиан сопротивлялся, Флора настаивала, любовь победила. Ну, что-то в этом роде. Путь их любви не был прост, но она была настоящей. Временами им приходилось потрудиться, чтобы остаться на том же месте с теми же намерениями, но они разглаживали все складки, когда говорили об этом; как хорошие рассказчики и хорошие актеры они свели все к нескольким символическим мгновениям, которые сложились в легенду о Флориане. Когда они поженились, Флоре надоело это имя; она слышала его куда чаще, чем Джулиан, который не мог понять, чем ее так достает их прозвище.
– Это мило. Все видят, что мы команда. Две части лучшего целого.
– Нет, – говорила она, – все видят во мне продолжение тебя, а это не лестно, это меня умаляет.
Но это был бессмысленный разговор, потому что Джулиан, казалось, искренне обижался, когда она возражала. Флора никогда не смогла бы победить в этом споре, убедить Джулиана, что члены «Хорошей компании» его обожают и видят во Флоре прекрасно подходящий гарнир. Так они и остались Флорианом, не просто парой, но парой, которой хотят быть все. Парой, у которой получилось. Созданными друг для друга, как прошлым вечером сказала Сэм. В минуты, когда ее сердце смягчалось, Флора готова была признать, что прозвище, в общем, ласковое, с ним можно смириться. Флориан.
Но смирилась ли она?
Флора поняла, что чувствует нечто большее, чем предательство, чем горе. Она чувствовала, как в ней высвобождается то, что она долго время подавляла, и это не было ужасно, ощущение было теплое, текучее, и если бы оно могло принять разумную форму, то стало бы огромным светящимся вопросительным знаком.
Должна ли она была принять прозвище, которое не выносила, и смеяться?
Она все еще любила Джулиана?
Нужно ли ей было оставаться замужем?
Хотела ли она?
Почему он это сделал? Джулиан понимал, что удовлетворительного ответа на этот вопрос у него нет. Вообще. Ничего, чтобы Флоре стало лучше, ничего, что его оправдает, ничего, что она сочтет имеющим смысл. Он не посмел сказать об этом Флоре – она вся пульсировала, излучая ярость и отчаяние; что бы он ни сказал, если это, так или иначе, не значило «прости», она бы только больше распалилась – но он и не думал о кольце все эти годы. Забыл, несмотря на все намерения и планы, о том, что оно лежит на дне шкафа для бумаг у них в гараже. Когда оно много лет назад вернулось к Джулиану – и, господи, они ведь даже не добрались прошлой ночью до того, где именно оно к нему вернулось, – он его сохранил, потому что это было обручальное кольцо. Что он должен был с ним сделать? Выбросить?
