Я написала Третьяку длинное сообщение с просьбой забрать у этого мохнатого телефон и ключи от машины, наплела про скидку постоянным клиентам и почти не соврала о предложении работы и связях в “Золотом веретене”. В ответ мне пришло только короткое: с тебя генералка.
И вот вроде бы я хочу остаться и помочь, а за это мне придется еще и квартиру не в свой черед драить! И где справедливость?.. Хотя сейчас этого попробуй усмири. Ну не будет же он трезвонить начальнику с претензиями, никто меня тут насильно не держит…
Я на всякий случай отключила звук на телефоне, вышла в зал и окликнула корпящего над кассой парня:
— Илья Всемилович, когда погрузка?
— Завтра в десять, — буркнул он и медленно задрал от книги глаза. — Еп. Забыл! Погоди, сейчас такси закажу, — полез он за телефоном.
Забыл? О чем? Что я все еще здесь?!
— Погодите, я могу помочь с сортировкой, вроде ничего сложного.
— Нет. Там до утра возни, я отпросил тебя только на три часа, и так задержалась.
— Мне, вообще-то, не десять лет, — уставилась я.
Экономист на мгновение завис.
— Хорошо. Дай мне номер Олега, — махнул он телефоном перед моим лицом.
— Нет надобности…
— Давай. Нужно уважать родных, они переживают.
Я натыкала номер по памяти и нахмурилась. Тихомир как знал, что телефоны зло! В гробу я видела, как Олег ему трезвонит каждое наше свидание по десять раз.
— Алло. Олег Васильевич, это Илья. Да, из «Валька». Милослава Васильевна изъявила желание остаться и немного помочь нам на складе, и если вы не возражаете, мы бы с удовольствием приняли ее помощь. Да. Да ну что вы, — усмехнулся он и смерил меня взглядом. — Потом доставим до самых дверей. Мне жаль, что мы воруем ее у вас в такое время. Да. Понял. С нас не убудет. Да. Трубку передать? Так… Понял, хорошо. С наступающим!
Илья положил телефон и согнулся обратно над книгой:
— По-моему, сейчас меня проклянут.
— Ничего, на рассвете все смоет.
— Тоже верно. Я тебе доплачу, давай, мне минут десять и присоединяюсь.
Я развернулась на выход:
– “Дело не в деньгах. Ты же знаешь”, — постаралась я сказать по своему, но все равно будто передразнила.
Хоть бы не расслышал!
Экономика головного мозга на лицо. У этих вечно все покупается и продается, а ведь он должен лучше других знать, что самые дорогие вещи в его работе на самом деле бесценны. Это заговоры на лентах, отвары и чистейшие благословенные ткани. Ведь ни у одного жреца не получится повторить любовь матерей, в каком бы сане он не был.
Я принялась развешивать пиджаки, шерсть к шерсти, и старалась не обращать внимание на мерещащиеся повсюду тени. Чур меня… Ночь Чернобога, самое время для самоотверженных добрых дел, ничего не скажешь.
Хорошо хоть не в сарафане явилась, а то его бы тоже пришлось сразу здесь оставить. Я стянула платок и повязала его бантом на хвост. Лоб взмок, но кучу обережного серебра я снять так и не решилась. Вроде бы как первый луч все исцеляет, но лишний раз навью в дом тащить не хотелось.
Температура на складе уверенно держалась на восемнадцати градусах, но пот уже струился ручьями. Градусники были развешаны здесь на каждой стене, с решетчатого потолка шумела вентиляция, один раз даже удалось заметить под ним облако пара. Увлажнителей еще понатыкали… Подход, конечно, капитальный. И ведь зачем-то постарались, вещи у них тут не залеживаются, а условия все равно для длительного хранения. Даже холодильник для шуб нашелся, да такой огромный, что у нас с мамой туда весь гардероб бы влез.
Дверь на склад со скрипом приоткрылась спустя «десять минут», которые растянулись на час. Даже не удивительно, своим делом когда занят, времени не замечаешь.
— Матрешка?
Я отвлеклась от перестегивания камзола, на котором кто-то ошибся пуговицами, и вышла в проход.
— Милослава, — сказала я, потирая лоб.
Парень натянул улыбку и кивнул. Ну да, теперь я больше на убитую трудом прачку похожа, чем на матрешку. В измятой шитой тунике, обережными обвесами, и с бантом на голове…
— Васильевна, я помню, — сказал он и принялся расстегивать рубашку. — Как тут у нас успехи?
— Нормально. С костюмами почти закончила. Блузы шелк готовы, сейчас пойду к “ювелирке”, там черт ногу сломит, можете браться за домашний текстиль.
— Отлично, это я люблю, — сказал он, закидывая свою измятую рубашку на вешалку.
Со стороны мы наверняка похожи на парочку осовремененных убитых трудом пахарей. Картина маслом: “Жатва двадцать первого века”!
Я вернулась к костюмной вешалке, закончила с камзолом и занялась сортировкой кокошников. Сегодня на приемке удалось оценить только штук десять, и все они были один другого краше, но сейчас в руки попадались действительно выдающиеся вещи, один из гребней даже напомнил мне Есин сарафан, и сердце подсказывало, что это одних рук дело. Опять ручки гребни, тамбовские кресты и хрусталики на серебряной нитке. Потрясающая работа, жаль у меня мама не такой выдающийся рукодельник, и таланты у меня скорее от отца, ведь тогда не лепили бы на меня обереги размером с голову.
— …ти Гамаюн. Птица веща-а-ая…
Я замерла и прислушалась.
