Забуду, что я была собранной и организованной, забуду, что моя жизнь была подчинена расписанию. Вычеркну из памяти коричневый кожаный ежедневник, списки, запас полуфабрикатов в морозилке, информационные листки для подготовки к званым обедам. Кем была сейчас эта женщина, от которой пахло солнцем и немного потом? Со шлейфом вчерашних обязательств, из которых я выходила, как из старой кожи, еще скорбящая по умершему отцу, но уже полная жадного любопытства и нетерпения.
Домик Бенедетты вместе с десятком таких же жался на склоне над мостом в южной части Фиертино. Здесь не было сада, только прямоугольный участок с несколькими грядками помидоров, подвязанных к бамбуковым колышкам, пара оливковых деревьев и пластиковый бак для хранения топлива. Дом Бенедетты стоял на месте старой школы, разрушенной, как и многие здания в деревне, при бомбардировке во время войны, когда союзники наступали на немцев с севера.
Она познакомила меня с сестрой своего покойного мужа, крупной женщиной много старше ее со вставными зубами и фиолетовыми волосами. Ее брат, Сильвио, тоже был здесь, он сидел в углу, неотрывно глядя на меня с любопытством, на которое невозможно было обижаться.
У синьоры Бретто был очень сильный акцент, и я изо всех сил вслушивалась в ее слова. Но думаю, я поняла ее правильно:
— Твоя бабушка была очень красивой. И очень храброй. Она работала в поле даже под грохот пушек, чтобы собрать урожай, даже когда никто больше не решался выходить.
— Моя бабушка так работала? Отец никогда не рассказывал об этом.
— Он был всего лишь маленьким мальчиком. Он не должен был знать всего. Мы многое скрывали от наших детей.
Моя бабушка. Вела по пашне волов, обходя мины, и бежала в укрытие, когда работать под обстрелом становилось невозможно.
— Tengo familia,[16] — пробормотала я молчаливой тени моего отца.
Кухня была крошечной (архитектор неукоснительно добивался экономии проекта) и была загромождена религиозными картинами, церковными газетами и журналами, бутылками масла, тарелками с изображением помидоров и цветочными горшками. Широкий стол занимал большую часть пространства, но мы протиснулись за него и дружно съели знаменитый спагетти con Verdura и телятину, жареную в масле с шалфеем.
Долина очень изменилась, рассказали мне. С одной стороны, оливки стали прибыльным бизнесом, и каждый спешил получить новые субсидии. С другой стороны английские захватчики раскупали самые старые и живописные дома.
— И все же, — сказал Сильвио, чей сын работал на реконструкции большого дома на римской дороге, — англичанам нужна наша помощь, и они платят по счетам. А у нас есть рабочие места.
Я сказала им, что собираюсь подняться на холмы рано утром. Синьора Бретто выглядела встревоженной.
— Оденься потеплее, — сказала она. — Ты можешь простудиться.
Температура на кухне была не ниже двадцати шести градусов по Цельсию. Я попыталась поймать взгляд Бенедетты, но она была согласна с золовкой.
— Ты можешь взять мою шаль. — она похлопала меня по руке. — Заезжай завтра за мной, и я тебе все здесь покажу.
Бенедетта твердо держала слово. Не замолкая ни на минуту, она провела меня по городу. Мне показали церковь, площадь с колоннадой и фонтаном, древний колодец, где останавливались купеческие караваны. Бенедетта представила меня в магазине, где торговали четками и молитвенниками, и в маленькой лавке, расположенной на первом этаже колокольни, которая снабжала всю округу оливковым маслом, чесночным соусом песто, сушеными помидорами, коробками шоколадных конфет, маринованными артишоками и колбасой Mortadella размером с большую тарелку.
Потом мы ехали вдоль долины под ярким, слепящим солнцем.
— Там, — наконец сказала Бенедетта, когда я вела машину по каштановой аллее, — стоит ферма, где был дом твоего отца.
— О, — это было все, что я могла вымолвить.
Теплый воздух окутал меня, когда я вышла из машины. «Ферма была старая, очень старая, — говорил мне отец, — а кирпич был самого мягкого оранжевого оттенка, который только можно себе представить. Вокруг дома был сад со статуей и лабиринтом кустарника. Я думал, что это самое красивое место на земле».
Передо мной стояло здание с грязноватыми стенами и некрасивыми пропорциями. Не очень чистые занавески языками свешивались из окон; никакого сада не было и в помине, хозяйственные постройки были слеплены из разносортных материалов.
— Разве отец не говорил тебе, Фанни, что дом был разрушен во время войны?
— Нет, не говорил.
Я обошла вокруг дома. Кожа на руках покраснела от солнца, пока я вглядывалась в подслеповатый и неуклюжий фасад. Это место не было родиной семьи Баттиста, попытка восстановить его после войны только изуродовала его. Таков был печальный результат насилия и беспорядка.
Я прошла еще немного, и мои глаза заметили фрагмент каменной арки, включенный в бетонную стену. Красивое, изящное напоминание о том, что утрачено безвозвратно. Бенедетта сделала все, чтобы усугубить мое разочарование:
— После бомбежки здесь ничего не осталось.
— Кто там живет сейчас?