Было бы большой ошибкой ожидать увидеть здесь подобие нежного светящегося Христа Беллини или жизнерадостного Святого семейства Мазаччо. Картины изображали грешников, отданных на растерзание карающим ангелам. Богач со своей женой варился в котле. Суровый ангел пронзал копьем мужчину в состоянии похоти. Голые кричащие женщины заламывали руки на переднем плане. Тела детей и младенцев лежали на земле. Второй ангел целился из лука в убегающего священника. Картина безжалостного истребления переходила в мрачную пустыню, уходящую в бесконечность.
Уведомление на стене сообщало зрителю, что фреска, написанная во время эпидемии чумы, изображала «гнев Бога против греховного состояния человечества».
Это был определенно не Бог любви.
Я вышла на солнечный свет, не спеша возвращаться. Мой глаз жадно поглощал формы и детали пейзажа. Со странным чувством я осознавала, как вспышка света, полоса фасада в конце узкого переулка, обрывок песни возвращают меня назад, в мою постель в спальне Эмбер-хауса, и я сквозь сон слышу голос моего отца.
В прежние времена, рассказывала Бенедетта, женщины выходили стирать белье на плоские камни около моста. В день Святого Антония мужчины приносили в церковь сено и колосья и просили статую святого о хорошем урожае и о том, чтобы тосканская роза, le Rose d'ognimese, беспрепятственно цвела повсюду.
— Сейчас все не так, — сказала она. — Все изменилось.
Мы побывали на кладбище, где под кипарисами лежали поколения семьи Баттиста, моей семьи. Их имена — Джовани Мария-Тереза, Каролина, Бруно — я записала в блокнот.
Так прошла неделя.
Однажды утром я присела отдохнуть на склоне над Casa Rosa. Меня разморило на солнце, и я зажмурилась. Откуда-то ветерок приносил голос моего отца. «Когда-то в большом доме на ферме жила большая семья…»
Я открыла глаза. Я впервые заметила цепочку опор линии электропередачи, расходящейся веером по всей долине. Дрожащее марево мерцало над домами внизу, придавая картине нереальность миража. Я боялась, что она исчезнет, как только я протяну руку.
Меня ждал долгий солнечный день.
Я растерла в пальцах веточку тимьяна и понюхала ее, а потом увидела, как большой автомобиль медленно прополз по дороге и остановился перед Casa Rosa.
Когда я родила Хлою, Элейн отдала мне всю старую детскую одежду. Достаточное количество для начала, сказала она. Она была довольно сильно поношенная, и немного жесткая от постоянных стирок. Подол маленького платьица нуждался в починке, не хватало кнопок на паре комбинезонов. Но мне нравились эти знаки их прошлой жизни. Передавая эти вещи мне, Элейн словно приветствовала новую паломницу. Со временем я вернула их обратно.
Меня поражало то, какими неисповедимыми путями прошлое возвращается в нашу жизнь. Или, лучше сказать, как глубоко его корни прорастают в настоящем.
Рауль, стоящий у моих дверей, определенно был моим прошлым. Он не предложил никаких объяснений, сказав лишь, что они с Терезой жили в охотничьем домике под Римом, Тереза вернулась во Францию, а он остался.
— И вот я здесь, Фанни.
Он мало изменился за эти годы, хотя, конечно, стал более уверен в себе; он вошел в возраст, как говорят французы. Он всегда хорошо одевался и заботился о внешности, а так же не жалел денег на действительно хорошие вещи.
— Я так рада тебя видеть, — я поцеловала его в щеку.
— Я приглашаю тебя на обед, — сказал он. — Мы едем в отель моего друга.
Мы отправились на север в сторону Монтепульчано. Рауль со знанием дела рассуждал о вине, его истории и, что более важно, о его будущем. Отелем оказался скромный дом в селе Кьянчано.
— Пусть тебя не вводят в заблуждение бумажные скатерти, — сказал Рауль, когда на провели в комнату, заполненную посетителями. — Этот ресторанчик — местная легенда.
Мы оживленно обсуждали меню, но относительно вина проявили полную солидарность. Мы заказали Prosecco с рукколой и взяли рубиновое Брунелло ди Монтальчино 1993-го года, чтобы запить луковый пирог. Оно было сложным, но гармоничным и почти безупречным.
— Творение перфекциониста,[18] — сказала я после первого глотка.
— Да, конечно, — ответил Рауль. — он терпеливо и бесстрашно дождался самого пика спелости, прежде чем собрать урожай.
Мы замолчали, опустив носы в бокалы. Я дышала запахами лета и фруктов, солнца и тумана — сладострастно и лениво — и искала слова, чтобы точно описать этот густой аромат.
В глазах Рауля отразился тревожный интерес.
— Вы не потеряла свою страсть к винному делу?
Я покачала головой и улыбнулась.
— Не забывай, я дочь своего отца.
— Кто может предсказать, какие плоды даст семя, брошенное мужчиной? — сказал он. — Это магия. Разве можно ей противостоять?
Я поставила свой бокал.