Тогда Филипп понял, как все произошло. Мэри обронила платок где-нибудь в комнате, и Наоми, ища какой-нибудь разгадки, нашла его и оставила на столе. Это рука Наоми положила его на стол. Рука Наоми последняя прикасалась к нему.
Наоми знала, кто была завтракавшая у него женщина. И сейчас же за этой мыслью ему почему-то ясно представилась железная кровать с небольшим углублением в одеяле, где кто-то преклонил голову в молитве.
Прошло немало времени. Филипп встал и, оставив платок на столе, снова спустился по лестнице. Никогда больше не возвращался он в комнату над конюшней.
В то время как Филипп сидел среди пыли и копоти заброшенной комнаты, дома его поджидал отец. Он возился с детьми, заставляя их прыгать на его колене, и довел их до восторженного визга, подражая целому ряду животных и птиц, чему научился в Австралии. Но вскоре прежняя бодрость оставила его. Он уже не был тем веселым, беззаботным человечком, которого Эмма нашла поджидающим ее в темной гостиной. Даже нафабренные усы, казалось, устало поникли. Джэзон сразу начал стариться и знал это.
Его тянуло домой. Этот город больше не был для него родным. Здесь уже не был его настоящий дом, как Филипп не был его настоящим сыном и Эмма настоящей женой.
Он думал обо всем этом, машинально катая перед близнецами мяч, когда вошел Филипп. Джэзон не сразу заметил его, когда же поднял глаза, его испугали бледность и растерянное, измученное выражение лица сына. Джэзон пытался пошутить, героическим усилием стараясь прогнать овладевшую им тоску.
— Вот и я, — весело воскликнул он. — Возвращаюсь как испорченная монета.
Филипп ничего не ответил. Тогда он сказал:
— Я зашел сообщить тебе, что послезавтра уезжаю домой.
— Домой? — переспросил Филипп с недоумевающим видом.
— Да… домой, в Австралию.
— Гм! — промычал сын и, сделав над собой усилие, произнес:
— Я думал, — твой дом здесь.
— Нет… это не так. Я видишь ли, прожил там большую часть своей жизни. А этот дрянной город слишком переменился и стал совсем другим. Он полон новых людей и эмигрантов. Большинство из них никогда и не слыхали обо мне.
— Что подумает мама?
— Не знаю. Я еще не говорил ей, но она знает, что рано или поздно я уеду. Она будет думать, что я вернусь. Ее нужно оставить в этом убеждении, чтобы она не слишком огорчалась.
— Так ты не вернешься… никогда?
— Едва ли. Говорят, что животные всегда уходят умирать на насиженное место. Вот так и со мной. Я хочу домой.
— Но ведь ты еще не умираешь.
— Нет, но я уж не тот, что был, и я не пытаюсь обманывать себя. — Казалось, ему стало еще грустнее. — Там я чувствую себя уверенно. Здесь же, в этом городе для меня нет места. Здесь даже дышать негде.
Он вынул из кармана своего желтого жилета сигару и предложил ее Филиппу. Тот сначала инстинктивно отказался, но потом взял ее, тронутый попытками отца наладить дружеский тон. Маленький человечек что-то хотел сказать ему, хотел подойти к нему, как к сыну, и создать никогда не существовавшую связь. Джэзон протянул спичку к его сигаре, потом зажег свою.
— Дело вот в чем, Филипп, — сказал он. — Я много думал об этом. И я хотел спросить тебя, намерен ли ты сам оставаться здесь?
— Нет.
— Для тебя здесь так же не место, как и для меня. Нам обоим нужен простор, чтобы дышать и думать. Это скверное место, дрянной город, где человеку не дают жить, как ему хочется, где за тобой вечно кто-нибудь подсматривает…
Филипп плохо слушал и только невольно замечал легкий своеобразный акцент, вкрадывавшийся в произношение отца. Он в первый раз видел своего отца печальным, в первый раз тот говорил с ним серьезно. И вдруг его охватило странное теплое чувство к этому маленькому человечку. Джэзон говорил с таким напряжением, что весь побагровел.
— Дело вот в чем, Филипп… почему бы тебе не уехать со мной в Австралию? Жизнь там прекрасна, и я там состоятельный человек. — Он подождал минутку и, видя, что Филипп не отвечает, продолжал: — Ты мог бы начать все сначала, стать другим человеком. Я знаю, что тебя хватило бы на это, потому что я сам это проделал… Я начал там новую жизнь. — Он опять подождал. — Тебя ничто не удерживает здесь. Тут не замешана женщина?..
Джэзон всегда, прежде всего, думал о женщинах. Филипп медленно повернулся к нему.
— Да…
— Тебе она очень дорога?
— Да.
— Ты мог бы жениться на ней и увезти ее с собой? Она замужем?
— Нет.
— Как ты думаешь, она согласилась бы уехать с тобой?
— Да, я уверен, что она поедет, куда я захочу.
— Ну, это настоящая находка!
Они помолчали, а потом Джэзон внезапно коснулся того, что до сих пор тенью пряталось за их словами:
— И там… там мать не будет совать нос в твои дела.
— О, я уеду… Я не останусь здесь.
Джэзон сразу повеселел.
— Тогда поедем со мной. Я бы даже подождал, чтобы ты мог собраться. Нам нужно лучше узнать друг друга, Филипп. И тогда, я уверен, тебе там понравится. — Он вдруг положил руку на рукав Филиппа. — Я скажу тебе кое-что, если ты обещаешь мне не передавать матери… по крайней мере, до тех пор, пока я не уеду.
Он пытливо взглянул на Филиппа, который спросил:
— Что же это такое?
— Смотри, не говори ей. Обещай!
— Хорошо, не скажу.