Панихиду служил Эльмер, похожий на еврейского бога мести. Посреди службы пришлось сделать маленький перерыв, когда маленький Филипп, разбуженный пением, заворочался в колыбели и заплакал.
Наоми похоронили в ее узорчатом фуляровом платье. Мабель позаботилась о том, чтобы оно хорошо лежало на ней.
Заводы снова начали греметь и гудеть. Пламя доменных печей снова освещало розовым заревом ночное небо. Последние жалкие остатки забастовщиков разбрелись, и лагерь из палаток исчез, оставив на своем месте лишенный травы и грязный пустырь. Забастовка и стрельба в парке замка Шэнов и даже трагедия Наоми и преподобного Кэстора перестала служить темами для разговоров. Жизнь шла вперед, как будто все эти события не имели значения, как будто Шэнов и Крыленко, бедной Джулии Риццо, Наоми и преподобного Кэстора никогда и не было на свете. Эльмер Ниман согласился служить в церкви, пока не найдется подходящий пастор. Беспомощная и больная миссис Кэстор скрылась в глушь какой-то деревушки в Индиане, где она поселилась у полунищего родственника.
Что касается Филиппа, то он остался в квартире и нанял, по рекомендации Мак-Тэвиша, старую негритянку для ухода за детьми. Его охватила какая-то бесчувственность, лишавшая его даже желания уйти. Эмма наведывалась почти каждый день, расспрашивала старую Молли о детях, наделяла ее советами и водила пальцем по столам в поисках пыли. Она не предлагала сыну вернуться в аспидно-серый дом, так как побаивалась теперь Филиппа, как боятся пьяных и маньяков. Этот страх родился в тот миг, когда он вынул из кармана и передал ей пару поношенных перчаток. К ее страху примешивалась некоторая житейская мудрость, приобретенная ею от Джэзона в ту же ночь, после того, как она возвратилась с лестницы в супружескую постель.
Ибо, когда она успокоилась, Джэзон сказал ей:
— Эмма, ты никогда ничему не научишься. Проживи ты сто лет, ты и тогда будешь все путать и портить.
— Как ты можешь говорить мне такие вещи после всего того, что я выстрадала, после всего того, что я сделала?… Это ты испортил свою жизнь.
— Моя жизнь не так уж испорчена, — туманно ответил он. — Но позволь сказать тебе: если ты не хочешь совсем потерять мальчика, оставь его в покое. Он не такой, как другие, Эмма! Я в этом убедился. Не знаю, откуда он у нас такой. Но, если ты не хочешь потерять его, оставь его в покое!
Эмма не хотела потерять сына. Временами она ожесточала свое сердце против него, думая, как он неблагодарен и жесток, позволяя этой чертовке Мэри Конингэм становиться между ним и матерью. Но потом она начинала думать о нем, как о своем маленьком мальчике, о своем Филиппе, на благо которого она столько потрудилась. Ее обижало, когда он холодно смотрел на нее своими голубыми глазами, как-будто она была ему чужая. Она чувствовала, как он ускользает, ускользает от нее, и часто холодела от страха. Она «оставила его в покое», но она не могла пренебрегать своим долгом по отношению к нему и к детям. Ведь это, в конце-концов, были ее внуки, а такой человек, как Филипп, не способен был хорошо воспитать их, особенно теперь, когда он утратил свою веру.
Частой посетительницей в квартире Филиппа была также Мабель. Ей всегда хотелось быть в центре событий. Совершившаяся трагедия притягивала ее, и она каждый день врывалась в одиночество Филиппа и тараторила, не обращая внимания на то, слушает он или нет. Она приносила близнецам старые игрушки маленького Джимми и няньчила младенцев, как будто это были ее собственные дети.
Однажды утром, играя с маленькими Филиппом и Наоми, она вдруг сказала:
— Знаешь ли, я часто думаю, что Наоми вывели из равновесия события в парке Шэнов в ту ночь и случившиеся тогда убийства. Услышав утром об этом, она сейчас же встревожилась о тебе. Она чуть не сошла с ума от страха, что с тобой могло что-нибудь случиться, и отправилась сама в шэновскую конюшню искать тебя. Не застав тебя там, она ходила как помешанная. Она была у меня и взволнованно рассказывала об этом, пока не услышала от твоего отца, что он видел тебя у Мак-Тэвиша. Когда я сейчас думаю об этом, я вижу, что она была какая-то странная и неуравновешенная, но в то время я ничего не замечала.
Филипп плохо слушал ее, потому что привык к ее трескотне. И лишь потом значение ее слов ясно вошло в его сознание. Он вспоминал все сказанное Мабель, и ее слова жгли ему мозг.
С ночи стрельбы в парке он не возвращался в конюшню. Это место опротивело ему, так как оно стало для него символом всего того, что, по его убеждению, довело Наоми до безумия.
Но он знал, что все-таки когда-нибудь вернется в комнату над конюшней. Там были его вещи: приколотые по стенам эскизы и неоконченный холст, изображавший Низину ночью. Краски на нем, наверное, давно засохли и затвердели. После ухода Мабель он подумал, что Наоми была последней, побывавшей там.