И вдруг он вспомнил одно ужасное обстоятельство: уходя в то утро, он оставил невымытую посуду, которою он и Мэри пользовались за завтраком. Когда она уходила, он сказал ей, что сам вымоет посуду, но потом, томимый угрызениями совести, ушел, отложив свое намерение. Они все еще там, эти две тарелки, две кофейные чашки и каравай хлеба, зачерствелый и изъеденный мышами. А Наоми явилась туда, «сходя с ума от страха, что с ним что-нибудь случилось». Несомненно, она видела оставшиеся следы этого завтрака. В своем смятении он тогда не подумал об этом. И, значит, Наоми знала, не могла не знать…
На миг у него мелькнула мысль: «Я должен остерегаться, не то я сойду с ума; от всего этого можно потерять рассудок».
Но эта мысль мелькнула и исчезла.
«Я кругом виноват, — снова думал он. — Я сам убил ее. Она думала, что я все время лгал ей. Но я не лгал… Я не лгал… Это оставалось бы правдой, если бы только не пришла в ту ночь Мэри. Должно-быть, она тоже была не в своем уме. Мы оба сошли с ума».
«Нет, надо успокоиться, — через минуту сказал он себе. — Я должен еще раз продумать все. Ведь, в конце концов, там и помимо Мэри могли оказаться две тарелки и две чашки. У меня мог завтракать какой-нибудь мужчина — Крыленко или, хотя бы, Мак-Тэвиш. Это все ничего. В этом нельзя было усмотреть ничего дурного».
Но тут же он с горечью подумал: «Нет, Наоми никогда не подумала бы, что это Крыленко. Она, несомненно, решила бы, что это женщина — Лили Шэн! Лили Шэн, которая почти не удостаивала меня взглядом! Наоми ревновала меня к Лили Шэн».
Конюшня вдруг стала оказывать на него страшную притягательную силу, которой он больше не мог противостоять. Он должен был вернуться туда, увидеть все своими глазами, увидеть эти чашки и тарелки. Может быть, думал он, случилось чудо. Старый Эннери мог прибрать комнату после его ухода. Или, может быть, он сам вымыл посуду и убрал ее, не помня об этом. Такие вещи случаются… Среди трагических событий в парке, среди его смятения и недолгих часов блаженства, он мог забыть о такой мелочи. Иногда бывают, говорил он себе, такие провалы сознания…
Но тут же он подумал: «Какой я глупец! Я похож на отца. Я думаю не о том, что случилось, а о том воображаемом ходе событий, который мне желателен. Совсем в роде его истории о потере им памяти».
Когда старуха негритянка вернулась с рынка, он передал ей близнецов и, как безумный, помчался в конюшню. Он прошел район заводов, миновал салун Хенесси и вступил в мертвый парк, но, когда он приблизился к конюшне, ему пришлось собрать все свое мужество, чтобы войти.
По скрипучей лестнице он поднимался с закрытыми глазами, нащупывая дорогу. И только наверху открыл глаза и огляделся.
Кругом царили беспорядок и запустение. Все было покрыто пылью и заводской копотью, проникавшими сквозь щели ветхих окон. Как-то, во время бури крыша начала протекать, и вода, струясь по стенам, испортила десяток эскизов и промочила одеяло на кровати, а посреди комнаты на столе лежал обглоданный мышами хлеб и стояли кофейник, грязные чашки, тарелки и масленка с прогорклым маслом.
Сомнений быть не могло: эти предметы оставались на столе в таком же виде, в каком они были брошены им и Мэри.
Филипп безвольно опустился на один из стульев у стола и закурил папиросу. Потом откинулся назад и закрыл глаза. Им овладело полное безразличие. Он слишком устал. Ему казалось, что его больше никто не интересует — ни его мать, ни отец, ни Наоми, ни даже Мэри. У него было единственное желание: остаться одному, удалиться в какую-нибудь глушь, где не было бы людей, чтобы причинять ему страдания. В одиночестве он, может быть, вновь обретет ту наивную веру, которая некогда давала ему чувство уверенности в себе. Жить было легко, только возложив на бога ответственность за все, что может случиться. Что бы ни произошло, — такова была воля божья. Правда, это не была настоящая жизнь. Лишь отвратившись от бога, он понял, что значит жить. Но теперь и это прошло: теперь он видел, что недостаточно силен, чтобы жить просто, не мудрствуя. В конце концов, он был трус, у него не было той смелости, какою обладала Мэри. Вот она не искала опоры в боге…
Забытая папироса, догорев, опалила ему пальцы. Бросив ее на пол, он машинально наступил на нее ногой и, встав со стула, вдруг увидел на столе среди посуды дамский носовой платок. Он лежал аккуратно сложенный, под покровом пыли и копоти. «Должно-быть, это платок Наоми, — подумал он. — Вероятно, это она забыла его здесь». Платок притягивал его взор. Он хотел уйти и не мог, не узнав, кому принадлежала эта вещь. Это не мог быть платок Лили Шэн, так как он или Мэри заметили бы его. Не мог он принадлежать и Мэри; она не оставила бы его на виду, вставая из-за стола. Очевидно, это был платок Наоми. Филипп хотел уйти, не трогая его, но у него не хватило силы воли. Его рука невольно потянулась. Он взял платок, оставивший после себя свободный от пыли маленький квадрат на столе.
Это был деликатный женский платочек с инициалами в углу. И инициалы эти были… М. К. Не оставалось ни малейшего сомнения: М. К. — Мэри Конингэм.