Он указывал вдаль, туда, где равнина как-будто кончалась группой отлогих, поросших редкими деревьями холмов, а дальше сменялась темной линией настоящей леса. А еще дальше миражом выступали из легкой прозрачной дымки горы. Мэри долго смотрела в ту сторону и вдруг увидела, что то, что она приняла вначале за небо, в действительности, было огромным озером. Она глядела на него, и оно как-будто оживало, ярко отражая небо своей металлической поверхностью. Это была темная, пустая страна, дикая и мрачная в своей таинственной тишине.
Свенсон первый заметил их приближение и вышел встретить их на опушку леса. Он был предупрежден чернокожим носильщиком, догонявшим партию немецких инженеров, направлявшихся в глубь страны. Свенсон так изменился, что в первое мгновение Филипп смотрел на него как на чужого. Он сильно похудел, и его волосы совсем поредели. Как-будто для того, чтобы уравновесить эту потерю, он отростил огромную рыжеватую бороду, придававшую ему вид монаха в комической опере. Но тихие голубоватые глаза его остались те же, и та же была его манера медлительной речи, как-будто он всегда боялся, что его язык обгонит его вялый мозг.
— Вот моя жена, — сказал Филипп, и тень Наоми внезапно пала на них троих. — Вы получили мое письмо?
Бедный Свенсон побагровел и неуклюже мял свою истрепанную соломенную шляпу похожими на сосиски пальцами.
— Нет, — пробормотал он, — нет… Какое письмо?
Последовало мгновение ужасной тишины. Мэри и Филипп, оба видели, что он ожидал Наоми. Он все время думал, что женщина, которую он издали видел среди вереницы носильщиков, тянувшейся вдоль реки, была Наоми, возвращавшаяся назад. И это было верно. Наоми вернулась. Непонятным образом, она вернулась и овладела ими всеми. Она была и в тупом, озадаченном взоре Свенсона, и в смущении Мэри, и в трагическом молчании Филиппа.
Первым заговорил Филипп:
— Наоми умерла!
А Мэри с горечью подумала: «Она не умерла! Не умерла! Здесь все принадлежит ей. Этот странный человек жалеет, что я не Наоми».
— Мы скучали без вас, — уныло произнес Свенсон.
— Я обо всем расскажу вам… потом, когда мы устроимся. Теперь двинемся вперед.
— Я рад, что вы вернулись. Я не получил вашего письма и только слышал о вас от немцев, прошедших здесь неделю назад.
Свенсон стал похож на ребенка, забывшего стихотворение, которое он должен был прочесть перед большой публикой. Он смутно сознавал, что сделал неловкость.
— Я вернулся не для работы, — быстро сказал Филипп, — по крайней мере, не для миссионерской. С этим все кончено.
— До нас сюда не доходят новости, — покорно отозвался Свенсон. — Я не знал.
— Вы одни?
— Нет… у нас тут новый пастор… некий Мэрчисон… Он взял на себя работу Наоми.
Наоми! Наоми! Наоми!
— Пойдемте, — сказал Филипп.
Он крикнул носильщикам, чтобы они двинулись в путь. Затем сказал:
— Вчера мы видели каких-то носильщиков за скалами Ками. Чьи это?
Свенсон почесал голову и ответил не сразу.
— А, это… это… вероятно, носильщики той странной англичанки. Они шли назад одни.
Караван входил в лес, где влажная земля была покрыта ползучими растениями и узором светлых и темных пятен.
— Почему… одни? — спросил Филипп.
— Она умерла три дня назад — от лихорадки. Мэрчисон хотел отослать ее, но не мог из-за ее болезни. Она ругала миссионеров и говорила, что они портят страну.
— Да… она всегда считала весь этот край своим.
Тени все более сгущались вокруг путников. Они подвигались среди безмолвия, лишь изредка нарушаемого болтовней обезьян.
— Она вернулась сюда в третий раз, — сказал Свенсон.
— Вероятно, она была довольно стара.
— Около шестидесяти, должно быть. Она не позволяла Мэрчисону молиться о ней. «Престаньте причитать надо мною», сказала она.
— Да, это похоже на нее… Где вы ее похоронили?
— У озера, над заливом.
Над заливом… В том самом месте, где Филипп набрел на черных девушек, несших с озера воду. Это был красивый уголок, спокойное место для отдыха.
— Она просила похоронить ее там. Ей нравилось это место.
Они шли дальше в молчании. Вдруг между стволами деревьев блеснуло озеро, а минуту спустя они вышли на просеку на склоне холма, где Филипп когда-то боролся с хищной растительностью, отгоняя ее от своего жилья. От старой сгоревшей миссии не осталось следа. На ее месте возвышались две новые хижины, более крупных размеров, чем старые. Их терпеливо строил Свенсон из глины и камней, принесенных с русла реки в сухое время года.
Мэри следила за Филиппом и знала, что видит его умственный взор: Наоми… Наоми. Эти места, каким-то странным, необъяснимым образом, принадлежали ей. Она вдруг увидела, что Наоми, пожалуй, в самом деле было место здесь, в обществе такого глупого человека, как Свенсон… Человека, целиком ушедшего в веру и слишком тупого даже для сомнений.
На помосте перед одной из хижин восседала за столом странная фигура, читавшая вслух на туземном языке. Десяток черных девочек повторяли за ним слова, монотонно раскачиваясь в такт своим голосам. Получался гудящий монотонный звук, как от целого роя пчел.
— Вот это и есть Мэрчисон, — сказал Свенсон.