Фигура на помосте была одета в черный сюртук, как у гробовщика, с высоким целлулоидным воротничком, отстававшим от палкообразной шеи, для которой он давно был слишком свободен. На голове была пожелтевшая от времени твердая соломенная шляпа. Очки в стальной оправе сползли на длинный нос.
— Он принарядился, чтобы приветствовать вас, — сказал Свенсон.
Черные девочки, кроме одной или двух, перестали бубнить и, подталкивая друг друга и хихикая, разглядывали подходившую процессию. Преподобный Мэрчисон остановил двух добросовестных девочек, продолжавших механически твердить урок, и спустился с своего трона. Он был некрасивый низенький человек с кислым выражением лица.
Обменявшись с прибывшими рукопожатиями, он сказал, обращаясь к Мэри:
— Вы, вероятно, захотите взять назад ваших девочек. Я занимался с ними во время вашего отсутствия. И мы, кажется, сделали большие успехи…
Настало молчание. Мэри сказала:
— Но я не Наоми… Наоми умерла.
Преподобный Мэрчисон отнесся очень легко к своей ошибке.
— Как истинные дети божьи, — сказал он, — преклоним здесь во прахе колени и смиренно возблагодарим господа за то, что он невредимыми привел вас сюда среди опасностей пути.
Он опустился на колени, его примеру последовал Свенсон. Мэри ждала, украдкой поглядывая на Филиппа, и увидела, что и он опустился на колени вместе с другими. Он не протестовал. Он стал на колени и склонил голову. И она вдруг поняла, почему он это делает: это было бы приятно Наоми. Тогда и она стала на колени, с прежним страхом в душе. Ей было страшно оттого, что он молился… Он ускользал от нее все дальше и дальше.
Филипп не делал никаких попыток рисовать. Ящик с красками лежал забытый в темном углу хижины, а он три дня с утра до вечера бродил один по берегам нагретого солнцем озера. Мэри все ждала, борясь со странной, неестественной ревностью к призраку, сопровождавшему Филиппа в его прогулках. А на четвертую ночь ее разбудил его голос:
— Мэри, мне нехорошо, — прошептал он. — Боюсь, что я опять схватил лихорадку.
И голос его звучал кротко и виновато.
К полудню лихорадка совсем овладела его хрупким телом, а к вечеру он уже лежал неподвижно, без сознания. Три дня и три ночи Мэри просидела подле него, в то время как Свенсон возился со своими лекарствами и с грубоватым добродушием повторял:
— Он скоро будет опять молодцом. Не бойтесь. Он силен, как бык. Я видел его и в худшем состоянии.
Мэри сидела у постели, освежала водой худое лицо Филиппа и нежно касалась его лба своей рукой. Лихорадка не проходила. Она неустанно сжигала это слабое тело.
По временам Филипп бредил леди Миллисент и Свенсоном, но чаще всего Наоми. Она все время была возле него, как-будто и она ухаживала за ним у его изголовья…
Посреди четвертой ночи, когда Свенсон заглянул в палатку, проведать больного, Филипп медленно повернул голову и открыл глаза. Минуту он растерянно озирался кругом, потом, с усилием подавшись вперед, дотронулся до руки Мэри.
— Мэри, — сказал он, — ты моя, Мэри… и была моею всегда.
Он попросил ее достать из его ящика карандаш и бумагу, а потом сказал:
— Я хочу попросить тебя кое-что написать. Я скажу тебе, что именно…
Когда она вернулась, он некоторое время лежал молча, потом заговорил:
— Дело вот в чем, Мэри. Слушай… пиши… Я думаю, это надо составить так… Пиши: «Что бы ни случилось, я хочу, чтобы после моей смерти мои дети, Филипп и Наоми, от первой моей жены Наоми Поттс, не были переданы на попечение моей матери Эммы Даунс».
Он помедлил и затем чуть слышно пробормотал:
— «Того же я хочу и в отношении ребенка или детей, которые могут родиться после моей смерти… от моей второй жены, Мэри Конингэм. Таково мое непременное желание».
Он глазами подозвал Свенсона.
— Приподымите меня, — сказал он. — Мэри, пожалуйста, придвинь мне карандаш и бумагу.
Она поднесла ему блок-нот и придерживала бумагу, в то время как его худая коричневая рука с трудом выводила: «Филипп Даунс».
Карандаш упал на пол.
— Теперь, Свенсон… вы должны подписать, как свидетель…
Свенсон осторожно уложил больного, затем подписал свое имя и тихонько вышел.
Когда его нескладная фигура вышла из двери в синеву африканской ночи, Мэри опустилась на колени у кровати больного. Прижав его сухие, горячие руки к своей щеке, она воскликнула:
— Но ведь ты не умираешь, Филипп!.. Ты не умрешь! Я не пущу тебя.
Она хотела удержать его силой своей воли. Не существовало ничего невозможного в этом странном и страшном мире у озера.
— Нет… Мэри… Я не умираю. Я только хотел сделать это, чтобы быть спокойным.
В комнате стало тихо, и Мэри неожиданно для себя самой начала молиться. Ее губы не шевелились, но она молилась. Ей было бы стыдно, если бы Филипп услышал ее. Она стыдилась и бога, к которому прибегала лишь в минуты крайнего отчаяния…
Вдруг она почувствовала, что его пальцы тихонько отпустили ее руку, и она нежно позвала:
— Филипп! Филипп!
После долгого молчания он сказал:
— Да… Мэри, — и чуть заметно пожал ей руку. — Я здесь.
— Филипп… Мне кажется, что у меня будет ребенок… Живи ради него.
— Я счастлив, Мэри… Я хочу жить. Я хочу жить.